Вот в такую больницу меня и привез на скорой Лев. Машина остановилась перед корпусом Склифа, я сидела на кушетке, когда почувствовала, что кто-то крепко взял меня за плечо. Но за плечо никто не мог меня взять, потому что я сидела спиной к стенке машины… Я осторожно скосила глаза на руку. Она была бледной, тонкой – рукой моей умершей бабушки. Я никогда не видела до этого призраков, но не обнаружила в себе страха. Затаив дыхание, я смотрела на эту руку, пока она не растаяла, и понимала – это предупреждение. Мне нельзя туда, в этот…
Лев внес меня в палату на руках, я вырывалась и не подпускала к себе врачей. Сидя на кровати, я вцепилась в одеяло и просто выла: «А-а-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а» – как будто от боли, но не физической. В какой-то момент мое тело словно выкрутило судорогой:
– А-а-а-а-Д, – четко произнесла я, и наконец, успокоилась, осознав, что именно это и хотела сказать. Я уставилась в пустоту огромными невидящими глазами и стала чуть покачиваться из стороны в сторону, чем окончательно убедила супруга в том, что спятила.
– Я не знаю, что с ней, – растерянно развел он руками перед вошедшим в палату высоким врачом-кавказцем.
– Не волнуйтесь, мы разберемся. Мы посмотрели ее карту, у Софьи раньше были гормональные сбои, возможно, именно гипотиреозом вызвана такая реакция.
Лев уехал, поцеловав меня на прощанье, а я даже не повернулась посмотреть ему в след. Напротив моей кровати в углу висела маленькая иконка со Спасителем. Я смотрела на него и все думала, с нами ли он до сих пор?
Вошла медсестра, показала мне пластиковую баночку:
– Утром сдадите мочу на пост сестры, потом в процедурный – сдать кровь из вены.
«Ну уж нет, этого вы точно от меня не дождетесь», – подумала я и накрылась с головой одеялом. Приближалась ночь, стало еще больше не по себе. Я наконец-то приступила к изучению своих соседок по палате. Не помню всех, но одну – тучную старую женщину – я не забуду никогда. Сидя на кровати и спустив чулок, она натирала какой-то мазью огромный желто-фиолетовый синяк на своей рыхлой белой ляжке. Синяк был в виде трех четких цифр «666». Что я могла сделать? Я снова накрылась одеялом с головой.
Наступила ночь, в палате выключили свет. Пытаясь бороться со сном, я лежала с открытыми глазами и прислушивалась к каждому шороху. Но постепенно веки стали смыкаться, и я ничего не могла сделать, я засыпала, засыпала в этом аду, где ничто не могло бы меня спасти…
Разбудил меня пес. Так я подумала, еще до конца не проснувшись. Воняло мокрой собачьей шерстью, он облизывал языком мне шею, и влажная кожа покрылась мурашками от его дыхания. И тут трезвая и простая до гениальности мысль словно пронзила мозг стальной иглой: «Откуда в больнице собака?»
В этот же момент моей кожи коснулись зубы. Не особенно острые, укус получился неловким, несмелым, вялым – так кусают руки подросшие щенки, уже понимая, что делать больно людям опасно. Действуя скорее импульсивно, чем осознанно, я схватила в руку чьи-то сальные, влажные от пота вихры, с силой отбросила от себя в сторону и заорала. Раздались испуганные крики моих соседок, топот ног в коридоре, палату залил электрический свет. По диагонали от моей кровати корчилось тощее существо в пижаме, он сидел, скрючившись, кусая свои тонкие длинные пальцы, на глаза падали черные смоляные волосы.
– Ах ты черт! – сердито крикнула полная, рослая медсестра. Схватив пациента подмышки, она потащила этот полу скелет к выходу, по дороге причитая: – Опять сбежал?! Буйный, что ли? Запереть тебя?
И уже громко, оборачиваясь в коридор:
– Люся, Люся, Егоров опять из палаты сбежал. Давай его привяжем, что ли? Он из вены капельницу, видимо, выдернул – вся рубашка в крови.
Соседки что-то начали обсуждать, но я их не слушала. Я отвернулась к стене. И уже не первый раз с удивлением осознала – страха не было. Во мне не было ни капли страха, только уныние. Протяжное, как вой умирающего в лесу волка, тоскливое и сосущее под ложечкой уныние. Потому что я знала: нас никто не спасет.
В таком спокойном, пусть и малоприятном, бесстрашие я пребывала недолго. Уже утром проснулась с новой ужасной мыслью. С новым страхом. Я решила, что умерла. Кто знает, как сильно должен укусить вампир, чтобы человек умер? Ну вот так, как показывают в фильмах, – ходит, говорит, вроде думает, но на самом деле умер… И, главное, подойди я к любому из врачей и спроси – они что, знают?! Многих ли до меня кусали вампиры?! Одиночество обрушилось на меня с новой силой. Наверное, самую сильную боль от одиночества приносит осознание, что до тебя ни с кем никогда не случалось того, что случилось с тобой. «А Сева? – подумала я. – Сева бы многое мог мне рассказать об укусах вампиров».