Ко времени переезда я похудела до ста двадцати девяти фунтов. Не Карен Карпентер,[29] конечно, но достаточно худощавая, чтобы предстать перед Фей в качестве кандидатки на амплуа инженю. Короче говоря, как-то раз, во время обеденного перерыва, я переоделась в коричневую мини-юбку, облегающую черную футболку, высокие красные ботинки, как у танцовщиц в ночных клубах, и поехала на автобусе в ее офис. Когда я сняла куртку, Фей сказала, что я преобразилась до неузнаваемости и что она начнет немедленно предлагать меня на безликие стандартные роли сексуальных девчонок.
Через два дня она действительно отправила меня на пробы для новой телевизионной комедии на Эн-Би-Си. Режиссером был Фил Натансон,[30] создатель нашумевшей в 80-е годы комедии о рассерженных почтовых служащих – «Вернуть отправителю». Новый фильм назывался «Папаша демократов раскололся». В нем рассказывалось о вдове рабочего Джине, в возрасте сорока пяти лет поступившей в один из элитных университетов Новой Англии (снова в школу!) и вступившей в серьезный конфликт с правящим классом на культурной почве. Мне досталась роль Бриджет – неизменный персонаж сериалов – обеспеченная продувная студентка из одной группы с Джиной, чей циничный и снобистский взгляд на вещи резко контрастирует с доморощенной мудростью Джины.
– Им нужна молодая Дороти Паркер,[31] Френ Лейбовиц[32] поколения Икс,[33] – сказала мне Фей по телефону. – Язвительная и забавная, искушенная в жизни.
– Отпад! – сказала я.
– Подкрасься немного, когда пойдешь. Станешь еще привлекательней.
После работы я просмотрела текст роли. В моей сцене Бриджет приходит в пустую аудиторию, видит сидящую в первом ряду Джину и спрашивает: «Вы – уборщица?» А Джина в ответ объясняет, что она студентка, и пускается в пространные разглагольствования о классовом сознании, которые звучат весьма комично. В конце сцены обе они близки к тому, чтобы сделаться хорошими друзьями. Это было примитивно и никуда не годилось, но некоторые реплики звучали остро, и я чувствовала, что смогу ухватить их.
Пробы на роль были назначены в субботу, во второй половине дня. Все утро я просматривала сценарий, а потом гладко зачесала волосы и заколола их сзади в пучок, хорошенько наштукатурилась и нацепила черный топик в рубчик на молнии с воротником из искусственного меха, коричневую мини-юбку и туфли на платформе. Я почувствовала себя шикарной девчонкой. Богатой примадонной. Настоящей Сарой Джессикой.[34]
Придя на пробы, я увидела десятки других Френ Лейбовиц с менее выраженной, чем у меня, семитской внешностью. Все они сидели в приемной, подправляя косметику и читая текст роли. Я даже узнала некоторых, бывших на прослушивании для «Всех в досье!». Я зарегистрировалась, а через несколько минут из кабинета вышла белокурая беременная женщина в комбинезоне и назвала мое имя.
Комната для прослушивания была прямоугольной и светлой, с высоким потолком. В дальнем конце сидел пятнадцатилетний мальчик, позади которого стояла видеокамера.
– Это Кевин, – сказал режиссер по кастингу. – Он будет подыгрывать тебе.
– То есть… вы хотите сказать, что он – это Джина, вдова рабочего?
– Да.
– Ну и дела: мало ей того, что она беременная, она еще и старшего сыночка с собой на работу привела! Каким образом, интересно, я должна выстроить правдоподобную сцену, играя в паре с ребенком, да к тому же с мальчишкой?
Встав позади камеры, женщина-режиссер посмотрела в объектив.
– Сначала прорепетируем, а потом я сниму. Выучила роль?
– Нет. А что – надо было?
– Разумеется.
Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног.
– Прошу прощения, но мой агент ничего мне не сказала по этому поводу, так что я…
– Ты пришла на телевидение, – сказала женщина. – Всегда надо как следует учить текст роли. – Между прочим, я еще старшеклассницей бывала на телевизионных пробах, но никогда не учила роль и при этом ни разу не слышала нареканий со стороны режиссера по кастингу, однако возражать сейчас явно не стоило. – Если понадобится, – добавила она, – заглядывай в сценарий. Скажешь, когда будешь готова.
Я прочла роль вполне прилично, но в конце режиссер сказала:
– Ты уткнулась в сценарий, и я не вижу твоего лица. Давай-ка попытайся сыграть, не заглядывая в текст! Сцена совсем коротенькая. Отложи сценарий, назови себя. Давай! – Она ободряюще мне улыбнулась.
Я робко положила странички на пол. Режиссер встала позади камеры. Зажглась красная лампочка, осуждающая меня на смерть.
– Представься, пожалуйста.
– Ариэль Стейнер, – произнесла я, словно начиная хвалебную речь. Потом посмотрела на свои руки, в отчаянии пытаясь скрыть за высокомерием неуверенность, и одарила мальчишку покровительственным взглядом, представляя себе, что он – женщина, итальянка, сорока пяти лет от роду, и открыла рот.
Ни звука. Я совершенно растерялась, но в следующее мгновение проворно наклонилась за сценарием, пропав ненадолго из кадра, и, взглянув на первые строчки, положила листки обратно на пол. Потом произнесла: «Вы – уборщица?» – вкладывая в эту реплику всю злобу ограниченного человека, на какую была способна.
