Мы были вместе, когда я сильно разбила себе подбородок. Это произошло летом (я перешла тогда в шестой класс), когда мы с мамой, папой и Заком на несколько недель сняли дом в Вермонте. Однажды после обеда мы с ним решили отправиться на велосипедную прогулку, а мама с Заком пошли на пляж. Мама довезла нас на машине до нашего дома, а потом мы помахали ей на прощание рукой и покатили вместе по ровной, вымощенной черной плиткой дорожке. Через несколько миль мы добрались до спуска с крутого холма. Я ехала намного впереди отца, наслаждаясь скоростью и ветром. Я слышала свист ветра в шлеме, чувствовала, как треплется о грудь футболка, и ощущала себя сильной, свободной и совершенно неуязвимой. На полпути с холма велосипед начал сильно разгоняться, и я понеслась, теряя контроль над скоростью.
– Я слишком разогналась! – закричала я и услыхала в отдалении голос отца:
– Жми на тормоза!
Но мои тормоза все утро меня не слушались – стоило мне на них нажать, как велосипед начинал вилять, – и я была уверена, что торможение на такой скорости только все испортит. Поэтому я продолжала ехать, надеясь на лучшее, но скоро меня перебросило через руль, швырнуло на боковую дорожку, и я покатилась с холма, пропахав его коленями и локтями, в полной уверенности, что настал мой смертный час.
Когда я, наконец, остановилась, то услыхала, как папа мчится за мной, и в следующий момент его велосипед с грохотом подъехал к тротуару. В ту же минуту он бросился ко мне. Я медленно поднялась на ноги, и мы осмотрели мои раны. На коленях и локтях у меня красовались огромные ссадины, и сначала казалось, что это самое худшее, но тут папа сказал:
– Да у тебя сильно разбит весь подбородок!
– Думаешь, придется зашивать?
– Надеюсь, нет, – сказал он, поднес ко рту подол своей рубашки, зубами оторвал полоску ткани и подвязал мне челюсть, замотав повязку над головой.
Невыносимо было видеть отца в этой разорванной рубашке. У меня возникло чувство, что мы – жертвы трагедии, и это чувство мне претило. Папа помог мне поднять велосипед, и мы пошли по дороге в поисках помощи. Он сказал, что минут десять назад заметил проходящую мимо машину, в которой сидела целая семья, и подумал, что их дом должен быть где-то поблизости. Мы некоторое время молча катили велосипеды, и тут я вдруг разрыдалась. Я ненавидела себя за то, что испортила день, за то, что заставила отца волноваться, что упала из-за собственной глупости.
– Прости, что не нажала на тормоза, – сказала я. – Прости, что не послушалась тебя.
– Закрой рот! – сказал папа.
Сказано было резко, но с такой знакомой интонацией, что прозвучало как бальзам для души. Я – неумеха, а он – мой герой, а когда герой проявляет некоторую жестокость, то за это любишь его еще больше.
Пока отец читал журнал, я смотрела на него, и мне захотелось вдруг рассказать ему правду о том, где я была. Вместо того чтобы заявить: «Необязательно рассказывать родителям все», папа простит меня и скажет, что все будет хорошо, и тогда я объясню ему, что не надо больше волноваться, потому что я собираюсь измениться – больше не буду его унижать, и он сможет мной гордиться – так, как это было еще до колонки, до всей этой кутерьмы.
Когда электричка подъезжала к станции «Хай-стрит», отец положил журнал в портфель и сказал:
– Не хочешь зайти к нам поужинать? Уверен, мама и Зак будут рады тебя видеть.
Я представила себе, как прихожу к ним на ужин и как повторяется все, что произошло в машине по дороге в Филадельфию. Мы станем говорить о чем угодно, только не о моей колонке, и у меня опять не хватит смелости спросить, что папа о ней думает. Мы будем обмениваться ничего не значащими шутками и остротами. Провести вечер подобным образом представлялось мне даже более обидным, чем не встречаться вовсе.
– Я, вообще-то, устала, – сказала я. – Надеюсь, что…
– Ничего, – сказал папа. – Я ведь все понимаю.
Двери открылись, и, слегка помахав мне рукой, папа вышел.
Придя на работу, я нашла в почте еще два письма от поклонников, которые мне переслал Тернер.
