– Верно. Еще приметы. Книга очень хорошо сохранилась, несмотря на то, что бумага пожелтела и кое где пошла пятнами от старости. Имеются небольшие дыры, как будто бы проеденные ржавчиной. Рукопись изящная, с росчерками. Это все, что я могу Вам сказать. Опознать ее среди других будет сложно, поэтому открывайте все и ищите год. Она самая древняя, больше таких у Треберна нет.
– Ну предположим, я найду ее, и что? – спросил Пауль, прожевав и проглотив очередной кусок.
– Ничего. Отдадите мне, и мы расстанемся. И живите себе спокойно, пока не помрете.
– Вы придете и заберете? Куда? Когда?
– А вот об этом – ближе к делу…
"Главное сейчас – со всем соглашаться, – подумал Пауль, – а там поглядим…"
– И никаких "поглядим"! – Поль Горнек нахмурился и поднял вверх вилку, которая будто бы стала продолжением его пальца. – Я вас из-под земли достану! И под ваш же трибунал подведу! Узнаете тогда!
В его красных глазах играли отблески очага и все его лицо казалось преобразившимся, диким и хищным. Пауль отхлебнул еще сидра и почувствовал, что слегка пьянеет.
– И помните, – грозил Поль своей вилкой, – что вы обязались доставить мне этот предмет в десятидневный срок со дня нашей встречи. Первой встречи, заметьте! С тех пор вы добрались до фермы, прожили там три ночи и почти три дня, потом явился я, дал вам лекарство, и вы еще двое суток проспали. Итого пять дней. Полсрока. Не так-то у вас много времени. А за один день до побережья вы с вашей слабостью точно не доберетесь.
Пауль уже привык к странной привычке своего тезки парировать невысказанные мысли и уже не удивлялся ей, как, впрочем, и многому другому вокруг себя. Он только вздохнул и устало произнес:
– А могу я хотя бы знать, что это за рукопись и чем она так ценна?
– А какой вам смысл это знать? Вы все равно ее не прочтете. А чем она ценна? Ничем. Для меня ничем. Для Треберна и прочих любителей местной старины она бесценна. Именно поэтому я должен ее заполучить и уничтожить.
– Уничтожить? Так может быть, мне проще… – он не успел договорить, но Поль ответил на его мысль:
– Нет, не проще. Я должен за нее перед начальством отчитаться. И уничтожить ее в присутствии начальства. А то вы, предположим, кинете ее в камин, а что я представлю в качестве отчета? Кучку пепла? Ее же к делу не пришьешь!
Пауль замолчал. "И зачем все-таки это ему надо? Бред какой-то… Или он темнит?"
– Ну хорошо, – отвечал Поль, на удивление быстро доевший свою порцию, – Могу и объяснить… – он позвал Лукаса и что-то пробурчал ему. Кабатчик кивнул. – Могу, хотя какой вам с этого прок? Вы все равно ничего не поймете, даже если я все вам расскажу об этих людях, об этой стране… О нас всех… Я родился на ферме, на самой обыкновенной, такой же, как та, где вас приводили в чувство. Только слегка победнее. Не в этом дело. Вы видели, как тут живут, в каких условиях. Большинство просто не знает, что можно жить по-другому. Это люди, которые годами – а некоторые и всю жизнь – сидят на своих хуторах. Для них поездка на ярмарку в соседний город – целое событие. Здешние мужчины впервые выбрались в широкий мир во время Первой Мировой, когда их мобилизовали… Что такое мобилизация, они не особенно понимали. Для чего и зачем эта война, кто с кем воюет – для них это было настолько далеко и неясно! Вы и представить себе не можете. Они так и не поняли, что происходит, пока не оказались на фронте. Оттуда к нам в деревню возвратились далеко не все, но те, кто возвратились… Спасибо, Лукас.
Кабатчик принес еще сидра и Пауль, решив напиться хотя бы потому, что никаких других действий он произвести не мог, снова начал глотать шипучий яблочный напиток. Напиток проникал в каждую клеточку его тела, и последующие разъяснения Поля Горнека доносились как сквозь пелену:
– Те, кто возвратились, рассказали нам, что кроме наших хуторов есть еще огромный мир, в котором живут совсем другие люди, непохожие на нас. Я тогда был еще мальчишкой, и все слушал, слушал… Это было интереснее, чем тетушкины сказки про Яна с железной палицей… Мне тоже хотелось увидеть этот мир, и не только увидеть и вернуться, как они, но и пожить в этом мире. Мне хотелось носить городскую одежду, ездить на трамвае, кидать крошки на мостовую голубям, ходить с утра пораньше в контору на службу. Да и много еще чего… – он рассмеялся своим неприятным гороховым смехом. – Но не об этом речь. Я знал, что для того, чтобы получить право жить в большом мире, нужно говорить по-французски. У нас на ферме никто этого не умел делать. Только мой дядя, который вернулся с войны (отец не вернулся), научился французскому. Я ему завидовал… Пейте, пейте, вреда не будет… Не буду вас особенно утомлять, рассказывать, каких усилий мне стоило вырваться из этой дыры, получить хорошее образования, и какую цену мне пришлось за это заплатить. В общем, я смог стать тем, кем я стал. Современным человеком… А те, кто не захотел отказываться ни от своего языка, ни от этого тесного мирка, остались на всю жизнь по щиколотку в навозе.
