— Ты ничего мне не должен, — говорит он, и на мгновение мы оба удивляемся очевидности этого факта.
— Знаю, — шепчу я, поглаживая костяшки его пальцев.
Говорят, один романтик сжигал евреев. Об этом до сих пор пишут книги.
Клэнси поправляет упавшую на лоб челку.
— Такой момент. Сейчас набегут папарацци.
Пусть он шутит, но я все равно тяну его за руку:
— Пойдем.
***
— Дай мне ключи, — говорю я, когда мы сворачиваем за угол и приближаемся к тупику, где он оставил мою машину.
— Ты пьян, — возражает он, снимая очки.
Но я трезв. Я никогда еще не был так трезв.
В доказательство сжимаю его в охапку и целую, прижав к стене. Мятная жвачка со вкусом прощения. Маленький шарик перекатывается на языке, оставляя прохладные колючие дорожки. Он расслабляется, не боясь потерять опору, надеясь на меня. Влажные губы почти не отвечают; лишь нерешительно тянутся к теплу, ловят мое присутствие едва весомым касанием. Отстраняюсь, чтобы взглянуть на него такого — когда он обманчиво слаб и так искренне доверчив. В темноте, при свете тусклого фонаря, его ресницы превращаются в две подрагивающие тени.
На его языке это значит «Прощен».
Может, мне стоило сделать это раньше.
Это пресловутое чувство момента.
Не знаю, о чем думаю, когда подходим к машине. Мое сознание обволакивает преждевременный предрассветный туман. Лишь с удивлением замечаю, что духота так и не спала. Пиджак защищает от солнца, но от лондонской ночи не поможет и ледяной душ.
— Хорошая машина. Мы с ней подружились, — говорит он, пока я ковыряюсь в замке.
— Можешь брать, когда хочешь.
— Я и так беру что хочу.
— Но теперь с моего разрешения, — просто отвечаю я.
Просто впустить кого-то в свою жизнь. Бог трудился шесть дней. Не стоит преувеличивать свою значимость. Усложнять то, что примитивно, и ждать, что сконструированный мир станет твоей утопией. Идеально то, что не ломается. Не ломается то, что человек счёл слишком банальным.
Перед тем как тронуться, пристально смотрю на Олли. Он пристегивается, цокает и недовольно ерзает, пытаясь устроить ноги.
Точно так же кто-то возится у меня под ребрами. Не совсем понимаю, но связь очевидна.
«Ненавижу всё это. Суету и маленьких снующих человечков. Помнишь, как в мультике. Такие пугливые. Серьезные лица. Ты должен помнить», — говорит Стейси в моей голове.
Что-то внутри меня ждет, пока он успокоится.
Маятник-Майкрофт. Тик-так.
***
Мы заходим к нему в дом и, не сговариваясь, наперегонки мчимся на кухню. Он успевает первым: включив свет, распахивает дверцу холодильника.
Вздыхает. Захлопывает. Открывает снова. Заглядываю через плечо.
— Готов проглотить слона, — говорю, рассматривая полупустые полки. Как будто от моего желания они заполнятся хоть чем-то, отдаленно напоминающим еду.
— Ничего. Нихренашеньки, — злобно озирается Олли. — Зачем мне такой здоровый холодильник?
— Ну, ты хранишь в нем газировку, — логически заключаю я. Мой взгляд буравит ровные ряды «Фанты». — Тебе нужна ммм… как её… экономка, — бурчу, доставая бутылку воды и садясь на пол.
— Домработница. Нормальные люди говорят «домработница», — ерничает Олли и усаживается рядом. Вытягивает ноги, приваливается к холодильнику и принимается мучить приоткрытую дверцу.
Открываю бутылку и протягиваю ему. Он улыбается и подставляет губы — напои меня. Я наклоняю горлышко, он ловит воду, смешно фыркает, когда она сбегает по подбородку и заливает рубашку.
— Хотел спросить, — вдруг говорит он. — Этот Фрэнсис… Ну, в общем… Что он сделал?
Задумываюсь: стоит ли отвечать?
Что он сделал? Ничего выдающегося в масштабах Вселенной. Ничего из того, что не делали бы другие.
— То есть кроме того, что изменял направо и налево. — Он осекается под моим взглядом.
— Этого мало? — я изображаю недоумение, и он неопределенно пожимает плечами.
— Просто я подумал, здесь что-то другое. Он… бросил тебя? — спрашивает Олли и сам же отвечает на свой вопрос: — Сначала я так и решил, но потом, — он смеется, — в общем, это глупое предположение.
Он ждет моего ответа.
Чувствую, как язык прирастает к небу. Я физически не могу развивать эту тему.
Я мог бы сказать: «Он посмел быть особенным».
Мог бы сказать: «Он дал множество обещаний».
Или:
Я скажу: «Он не изменял направо и налево. Он вел двойную жизнь».
И тогда Олли спросит: «Ты знал»?
Моя реплика будет простой: «Да». Это короткое слово убьет ночь. Мы выключим свет, и пол окажется залит кровью.
После он захочет выяснить подробности.
«Кого он обманывал?»
Я посмотрю на него странным взглядом — будто мне и в голову не приходило задаваться этим вопросом. Словно ответа не существует в природе.
Буду удивлен.
«Его обманули», — скажу я.
«Кто? Ты, Тони, он сам?»
«Не знаю», — вновь удивлюсь я. Рассеянно посмотрю по сторонам в поисках ответа, ожидая какой-то подсказки, кровавой надписи на стене.
«Ты должен сосредоточиться и ответить: кто-всадил-чертову-пулю?» — зачеканит Стейси в моей голове, а я даже не уверен, чье тело увижу, если обернусь. — «У тебя не было выбора», — подскажет голос.
Да.
С трудом вырываюсь из оцепенения.
— Так что у тебя поесть? — спрашиваю, неумело переводя тему.
