Клэнси делает вид, что не задет таким ответом. Хороший, хороший Олли.
— Рыбные палочки и… ммм, взбитые сливки, — докладывает он, инспектируя полки.
Я в ужасе — а его, кажется, это забавляет.
— Это вкусно, — убеждает он, открывая контейнер. У меня во рту оказывается нечто, чего я предпочел бы не пробовать. Я жую, мякоть превращается в неприятную размазню. — А теперь сливки. — Он встряхивает баллон и выдавливает порцию себе на высунутый язык.
— А теперь — поцелуй, — говорит он.
Рывком тяну его на себя. Слизываю молочную пену, провожу языком по губам и углубляю поцелуй. Ко вкусу сливок прибавляется терпкая сладость его слюны. Я завелся; наши зубы сталкиваются, он пытается щекотать кончиком языка, но это бесит — я не настроен на прелюдию. Мне хочется большего, он чувствует. Не знаю, откуда взялась эта ярость — мне нужно быть грубым и получить грубость в ответ. Оттягиваю его волосы, не давая пошевелиться, и вкладываю в поцелуй все эмоции прошедшего дня. Клянусь, Олли, тебе понравится.
Он отвечает с каким-то остервенением. «Ревность», — проносится в голове, но не даю мыслям перетянуть внимание на себя. Кажется, даже рычу, когда его дыхание опаляет мочку уха. Олли смеется и кладет мою ладонь себе на ширинку. Член твердый. Его тепло чувствуется сквозь ткань. Мне хочется сжать, впиться ногтями в слабую плоть. Оставить следы на нежной кожице. От этого можно слететь с катушек. Возбуждение ударяет в голову, выталкивая прочь последнюю разумную мысль. Не даю ему увлекаться; вновь ловлю влажные скользкие губы.
Он лезет ко мне в карман, достает помятый презерватив. Отрывается от меня и зубами вскрывает упаковку.
— Еще чуть-чуть, и я сдохну, — хрипло говорю я. От этой передышки хочется скулить.
— Сначала закончи, — смеется он.
Мне остается лишь смотреть, как его рука расстегивает мою ширинку и скользит под пояс трусов, выпуская член в раскрытую молнию брюк. Он натягивает презерватив, и от неспешных прикосновений темнеет в глазах. Хочется прибить его, но еще больше хочется, чтобы он продолжал.
Олли расстегивает свои джинсы и стягивает их вместе с бельем. Смуглый член с выступающими венами и полоской смегмы под головкой стоит так, что на несколько секунд я перестаю соображать. Он поворачивается, выгибает спину, разводит ягодицы руками, подставляя покрытый редкими волосками анус.
При виде такого зрелища я не в состоянии думать о смазке.
Обнимаю его сзади и медленно вхожу, но не спешу вводить член до конца. Он стонет, насаживаясь, но я одергиваю его, понимая, что с таким усердием кончу, не успев начать. Нужно время, чтобы привыкнуть, но я, со всей своей прямотой, не выдерживаю и его. Начинаю с медленных движений, затем, усмирив возбуждение, ускоряюсь. Чтобы сохранять темп, приходится держаться за ножку стола; он ласкает себя сам и почти не подается назад, зафиксировав спину. Хриплое дыхание заводит лучше стонов. Он шепчет: «Сильнее», — и я вхожу почти до конца, продолжая короткие, но теперь уже сильные толчки, наклоняясь ниже, чтобы задевать простату. Не хватает воздуха, я шепчу что-то бессвязное, дышу, как угодившее в западню животное. «Черт! Ну же!» Я трахаю долбаного Клэнси как последний мудак, загнувший давалку в кабине сортира. Не-на-ви-жу. Не его: вбиваюсь в отголоски боли, ненавидя эту жизнь, ненавидя гребаного Фрэнсиса и то, что мы сделали. Ненавидя, что обещал, что обманул, что оставил его, ненавидя эти стоны, этот сбой в дыхании, ненавидя: они звучат не ему, не ему, не ему. Член в ловушке, я сам — в ловушке, красные следы от пальцев, полгода до, полгода после, ебаный Клэнси, его преданный взгляд — злоба в глазах; закусываю губу, толкаюсь в него; как бешеный; и он все равно станет таким же; почему не дать, что он хочет; не разорвать его; сломать душу — как он хочет? Хочет, хочет, хочет! Он все время хочет: больше, больше, глубже, сильнее! Слова, улыбки, сперму, сердце, всю хуеву жизнь, клятвы, душу на привязи, наконец! Я до смерти устал, но не тело, он не узнает; я просто делаю: что должен, что хочу, свое возбуждение я не придумал; его хриплые стоны ласкают, мои не достигают горла, ничто не достигает цели, мой член — и тот в резинке, он говорит такие слова, черт, голова звенит, в ушах шум— Он на грани, всю жизнь на грани, у меня поджались яйца — никто, и он тоже, не может терпеть так — долго — очень — долго. Стонет, и стонет, его рука замирает, я нахожу силы, вжимаюсь в спину, он кончает, он всхлипывает, кончая; толкаюсь в последний раз…——
Несколько секунд, чтобы отдышаться, и я спешу снять с себя мерзкую резинку. Олли лежит на полу, джинсы валяются в стороне; он уже отошел от оргазма и ржёт, глядя на мое кислое лицо и зажатый в руке гондон.
Недовольно хмурюсь и на негнущихся ногах плетусь в ванную. Немного подумав, он встает и идет следом.
***
Лежим в кровати. Клэнси еще не спит, но молчит, видимо, думая о чем-то своем (или о горящей заднице). Встаю покурить; нахожу сигареты и подхожу к окну.
В следующие секунды происходит что-то странное.
Одергиваю штору и вмиг возвращаю её на место.
