Дни стояли ужасно холодные, морозы пронзительные, но женщины ходили по двору в простых галошах, а в комнаты входили босиком, оставляя обувь на пороге. В помещениях же было не теплее, чем снаружи, разве что без ветра. Вообще женщины одеты были очень скудно, носили простой халат – свободно сидящее платье Востока, рубашку и штаны; всё это старое и ветхое. Если днём намечалась помывка, мылись прямо во дворе, невзирая на холод, причём женщины облачались только в халат. Когда рубашки были в стирке, дети обычно сидели раздетыми; даже малыши, едва начавшие ходить, сидели на снегу голыми. Никто, однако, не болел.
Женщины, особенно жёны Юлдаша, часто просили Акбара купить им ткани на базаре, дабы пошить себе рубашек, но там давно уже многие товары исчезли, а цены на ткань были запредельными.
Сартские женщины из числа молодых, когда собираются в гости, первым делом густо красят брови
Манера одеваться таким образом, очевидно, выработалась на протяжении веков из обычая укрывать на улице голову халатом, как это делают, или делали по крайней мере до революции, татаро-монголки Оренбургской и Казанской губерний. Те не прячут свои лица за вуалью, а лишь слегка прикрывают уголком халата, делая это скорее из кокетства, нежели по правилам этикета. Но для сартских женщин Хивы, Бухары и русского Туркестана паранджа и чимбет являются обязательными для ношения вне дома, даже нищенки-попрошайки на улицах – и те используют их. Заставить местных женщин раскрываться – не простое дело, как может показаться европейцам, а своего рода насилие над их психологией. Большевикам иногда удавалось вербовать женщин определённой профессии в целях пропаганды «эмансипации женщин» среди местного населения. Таковых особ одевали в униформенный
Татаро-монголки в России решали эту проблему по-своему. Те, что пообразованнее, приняли моду европейскую, а из числа тех, что победнее, просто перестали носить халат поверх головы. Киргизки вообще никогда не закрывают лиц, и себя от незнакомцев не прячут, а таджички горных местностей, хотя и скрывают лица от незнакомых, но вуалью не пользуются. Так что вопрос, носить или не носить сартским женщинам паранджу и чимбет лучше бы всего предоставить решать им самим, тем более что ни то, ни другое не мешает им чувствовать себя на улице легко и свободно, как, скажем, женщинам в Европе – носить маску во время карнавала.
Как-то раз утром Тата-джан принесла мне кипятка для чая, скромно присела возле и произнесла:
– Тахир, ты не обидишься, если я кое о чём спрошу у тебя? Что верным считает ваш закон, если у мужа две жены: должно любить их равно и каждой всё давать поочерёдно?
– Тата-джан, у нас в России мужчина может иметь только одну жену, а двух сразу невозможно.
– Сколь мудр и хорош ваш закон, – произнесла она, глубоко вздохнув. – Я очень несчастна, тахир. Родилась я в горном ауле Кимсан, где не носили мы паранджи и чимбета. Я вышла замуж, с мужем жила хорошо, и он был мною доволен. Всегда мы были вместе, за обедом и в разговорах. Затем я родила ребёнка, а он решил взять другую жену. Я не возражала, думала – я старшая, и другая будет помогать мне по дому. Он привёл Камар-джан; та уж бывала замужем, и ему не надо было много платить за неё, всего лишь тридцать рублей. А теперь он меня больше не любит.
Её большие глаза наполнились слезами, и она продолжила:
– Теперь я для него как чужая. Но я не виню Камар-джан, она хороший человек и мы с ней дружны, но он-то обязан уделять нам внимание поровну, а любит лишь её одну. Вот уж год как я ему не жена и могу уйти к другому. Здесь есть один богатый армянин, и он предлагает мне выйти за него замуж.
Вскоре явился Юлдаш и принялся жаловаться на свою первую жену.
– Тахир, она ведьма, – говорит, – то бишь сумасшедшая истеричная женщина, ты сам можешь это видеть!
А вечером за ужином Акбар вдруг разоткровенничался о трудностях своей семейной жизни.
