Остановились мы на полустанке Он-Арча (Десять можжевельников), где немного порыбачили, пока лошади кормились. Смотритель, молодой татарин, который до революции жил в достатке, дал нам сеть, и за полчаса мы выловили несколько приличного размера
Когда мы трогались в дальнейший путь, в Нарын, станционный смотритель с братом своим отправились в верховья р. Он-Арча поохотиться на оленя, которого в здешних горах множество. Они были хорошими парнями, и я был огорчён до крайности, хотя и не удивлён, узнав позже, что оба были расстреляны большевиками.
Пройдя около 20 километров по холмистому плоскогорью, дорога круто ниспадает в долину Нарына, где открывается красивый вид на небольшой городок с тем же названием, колоритный как игрушка, что расположился далеко внизу в пустынной и плоской долине на высоте двух тысяч метров средь горных ярусов на севере и на юге.
Ложе долины выстлано плотными конгломератами. Река, которая глубока, но не широка, прорезала себе канал с отвесными стенами, как будто искусственно выкопанный. Берега столь ровные, что русло реки едва различимо до тех пор, пока внезапно не откроется взору, когда подъедешь вплотную.
Город Нарын в довоенные годы славился своею торговлей дикими животными, зачинателем которой был некий русский по фамилии Неживов, известный также под прозвищем русский Гагенбек(135). Он принялся вывозить отсюда в Германию ежегодно по целому каравану животных. Дело процветало, делец богател. Для себя он выстроил красивую усадьбу и окружил её всяческого вида звериными клетками. Нынче все пустовали, кроме одной, где помещён был красавец
Однако во время пребывания моего, несчастный город сей едва ли мог предугадать судьбу, ему назначенную. Жизнь пока шла своим чередом, как прежде, ибо советские власти являлись большевиками чисто номинальными; даже сама ЧК была кроткой, благодаря наличию в ней киргизов и сартов, отчасти сдерживавших пылкое рвение штабных коммунистов.
Удивительное дело, но почти всюду в Туркестане местные жители-мусульмане, то бишь киргизы и сарты, проявляли куда больше человечности, справедливости и прощения к жертвам коммунизма, нежели русские, а в особенности – латыши, евреи и другие иноземцы из европейской части России. И это несмотря на то, что лишь изгои местного общества да отребье мусульманского населения шли на службу Советам. Когда рассуждают о жестокости монгольской расы, нужно делать решительную оговорку, и уж во всяком случае, не должно иметь в виду тюркские народы. Факт сей уже давно был усвоен старыми русскими поселенцами, хотя и противоречит общепринятому мнению. Наряду с данным заблуждением следует упразднить и другое, касающееся Великой Бескровной Русской Революции – сказка, бог весть кем выдуманная, о природной доброте и благородстве русского крестьянина.
Весь коммунизм для Нарына свелся к «национализации» значительного количества коров за счёт киргизов и к распределению таковых среди местного населения города, коров не имевшего, причём по цене воистину «царской» – три рубля за корову, что в то время равно было трём пенсам. Семьи с детьми получили по две и даже по три коровы. Но благорасположенный киргизский народ не злобствовал по данному поводу. Как раз в день моего прибытия в Нарын, всё взрослое население, вместе с комиссарами и их главой, отправилось по приглашению одного богатого киргиза в аул, что расположен в сорока километрах от города. Там устраивал он встречу в память своего родственника, что повешен был четыре года назад за участие в мятеже. Одним из представлений была скачка с изрядными призами. Первый состоял в сотне верблюдов, второй – в сотне коней трёхлеток, а третий – в четверти миллиона советских рублей. Не забыл хозяин выставить также двадцать вёдер самогона для своих гостей христианских!
