— Я тут на днях был у другана. Его зовут Малявин. По замашкам он вроде фраер, но не фраер — эт точно. Познакомлю, пазнакомлю, а чего не познакомить? Так вот там рядом с ним рестор видел — грузинский. Как его? Гамарджоба что ли… А нет, погоди, не гамарджопа, а «Генацвале». Точно, точно — генацвале. Давай поедим, любимая? Как в омут с головой окунёмся в генацвале?
— Ну хрен с ним. Генацвали так генацвали.
— Мы познали генацвали! Генацвали нас призвали! Чем кормили в генацвали, робко я спросил у Вали!
— Балоболка! Если бы тебе за каждое пустое слово давали доллар, давно в Ниццу можно было переехать. Давай Малявина твоего тоже позовём? Чтобы скучно не было.
Я испытал неожиданный укол ревности. Неужели ей уже скучно со мной? И потом я сразу проиграю на фоне холенного товарища.
— Малявина-то? А чего же не позвать? Можно и Малявина. Слушай, а ты в него не влюбишься? Он ведь богатый — на шведов работает.
— Дурачок ты у меня, Иван-царевич, честное слово.
Ну что вам сказать? Ресторан «Генацвали» внутри походил на изнасилованный молью инвентарь умирающего провинциального театра, вдарившегося на гастроли с антрепризой Ханумы.
Я глядел в меню мысленно сравнивая его с Европой и предчувствовал великий нагоняй от моей принцессы.
Малявин, как обычно затянулся в свой депутатский черным костюм, красную шелковую рубаху и галстук-президент. То ли от того что люди-генацвали, одетые в костюмы тбилисцев девятнадцатого века экономили на кондиционере, то ли от прямо скажем от агрессивной и красоты и совершенства Барби, с багрового лба Малявина на перегонки слаломом сбегали капелюги пота.
«Мне завтрак старого мегрела, пожалуйста» — просипел он и, невнятно извинившись, сбежал от нас в комнату для мальчиков.
— Какой-то он несчастный, Малявин твой, нет?
— Ещё бы! Понимает фраерюга, что ему за кабак платить придется, хах!
— Да я не об этом! Какой-то он у тебя…обделённый женским вниманием, что ли?
— Анна! Прекрати сейчас же, слышишь? Я сначала убью себя, потом тебя, а насчет Малявина я пока не уверен, может и его убью. Я жутко ревнив, Анна!
Анна довольно хохотнула. Ей всегда льстила неприкрытая констатация её неимоверного женского могущества.
— Я не об этом. У него же яйца наверное синие от самоотречения. Может с Раношкой его свести? Что скажешь, мой повелитель?
Если она не сбрасывала с себя полотенце, то укладывала меня на лопатки такими вот приёмчиками типа «мой повелитель», или «яйца отрежу».
— А давай сведём! Вполне жизнеспособная идея. Только не с Раношкой, а с маленькой Наташей, а? Я его хорошо знаю. Перед экзотикой ему точно не устоять. А то я сейчас предложу Раношку, а он отнекиваться начнёт. Лучше заманим его в вертеп и покажем маленькую Наташу. Ты ведь, кажется, права, Анна, не все ладно на этом фронте у камрада Малявина. Он мне недавно по пьяни выдал типа: «не знаю как с бабами теперь отношения строить — всё кажется их мои деньги интересуют, а не я сам».
— У-у-у! Как все запущенно-то! Знаешь, иной раз думаю и чего я не мужик, так уже эти месячные задрали, просто спасу нет. Ан нет, вам, потаскунам, ещё тяжелее. Точно. Сначала мучаетесь куда вложить свой драгоценный хер, а потом не спите и переживаете о том как бы теперь бумажник с часами спрятать.
Безусловно Анна была права. Терапия оказала на Малявина животворное воздействие. Видели бы вы его входящим в ВВП! Он походил на несчастного нэпмана арестованного и доставленного в подвалы Лубянки прямо с банкета по поводу удачной перепродажи партии крупы. Если бы ему, как и всем вечно окружающим нас мужчинам не хотелось произвести впечатления на Анну, он и на порог вертепа бы не ступил.
Малявин бывал и в Берлине и в Гамбурге и в Амстердаме. Он жил и не подозревал, что всего-то в каких то двух шагах от Дворца Дружбы Народов, раскинул свою липкую паутину настоящий вертеп. Он жил и не подозревал, что живёт в этом ВВП маленькая Наташа — молодая хохотушка с мозгами пэтэушницы и кожей борца за права негров Анжелы Дэвис. Впрочем, по паспорту Наташка была Осиповой. И это только добавляло шарма. Отыметь Наташку было все равно, что притиснуть молодому лицеисту Александру Сергеевичу Пушкину, который тоже по паспорту числился русским.
Вышел Малявин от Наташки с видом гладиатора, только что замочившего льва. Победителю сейчас аплодировал весь Колизей. Малявин сиял. Я вышел его проводить.
— Слушай, Малявин, ну как она ваще, маленькая Наташа? Я, знаешь, как то случайно её головы коснулся, на кухне, когда она в холодильнике ВВП рылась, блииин, у ней волосы на башке как пух мягкие. А вот скажи-ка мне брат Малявин, как путешественник и первооткрыватель, какими качествами сии волосья обладают у Наталии на звезде-с?
— Ну ты и циник вообще. Все о срамном да срамном. Не лезь, пожалуйста, ко мне в нижнее белье.
Малявин глянул на меня с отвращением.
— Слушай, а ты сам часто тут бываешь?
— Малявин, ты не поверишь, но я тут не бываю часто. Я тут просто теперь живу. В постоянном составе труппы, так сказать.
