Кто знает. Кто знает… Точно известно только одно — эти уроки могли бы стать самыми романтическими днями в моей жизни, если бы я не только верил в то, что мне казалось тогда смутным сигналом к действию, а ещё и хладнокровно действовал с первых же дней короткого ускоренного курса. Курса от которого у нас с Джумагюль учащалось дыхание и кружилась голова.
Вместо бурного сумасшедшего романа, все на что меня хватило это добавить к сорокапяти минутам ещё сорок пять, совершенно бесплатно, и сильно надувать щеки, когда вся родня и сама прекрасная Джумагюль уважительно величали меня «домулла». Домулла Шурик.
Отношения наши можно оценивать как агрессивно-платонические. Прекрасная Джумагюль манила как созревший райский цветок. Её взгляды, аромат, язык сладкого тела, какие-то необъяснимые космические волны кричали мне в лицо, как пролетавшей над цветком тупой членистоногой пчеле: «Эй, кретин, возьми же мня скорее всю и целиком» А я тупо объяснял ей разницу между правильными и неправильными глаголами современного английского языка.
Напряжение между нами росло с каждым уроком. Его слегка разряжали неожиданные рейды в комнату со стороны стражников заточенной в девятиэтажке Джумагюль.
Иногда к нам наведывался сам великан Оразгельды. Он делал вид, что то, что я пытаюсь донести до красавицы Джумагюль — давно и хорошо ему известно. Но иногда что-то в моих пламенных речах трогало и его мужественное сердце сердара. Он выплёвывал насвай, цокал языком и восторженно восклицал «Эй, домулла!»
Иногда напряжённый телепатический транс в который впадали мы с Джумагюль нарушался набегом тетушки Гюльбабек. Тетушка Гюльбабек приносила серебрянные подносы со свежим чаем и курагой. Это была её легенда-прикрытие. Никто не хотел обижать меня надзирательством, но и оставлять меня с обуреваемой нападками злого духа Джумагюль, тоже было опасно.
Наиболее назойливой была бабка моей ученицы — старуха Эдже-биби. У Эдже-биби было несколько легенд, и старая дура часто их путала между собой. То она притворялась подслеповатой маразматичкой, потерявшей очки под моим креслом. Слепая вдруг прозревала, когда её взгляд падал на невероятных размеров вздутие в моих штанах. То Эдже-биби прикидывалась глухой, к которой возвращался слух от малейшего скрипа старинной родовой мебели замка.
Но что ей особенно удавалось это хромота. Хромала Эдже-биби как Армен Джигарханян в фильме «Здравствуйте, я ваша тётя».
Когда до конца моего сексуально-напряжённого ускоренного курса оставалась всего пара уроков, свершилось то о чем я до сих пор вспоминаю с плохо скрываемой нежностью. Пока я тупо читал вслух отрывок из Винни-пуха, прекрасная Джумагюль легла на спину, задрала подол длиннющей цыганской юбки и стянула огромные семейные панталоны. Ее освожденная плоть явственно наполнила атмосферу волной афродизиаков.
— Иди же ко мне, мой последний русский!
Пока у меня в голове крутилось обращение к памяти типа «где же это я слышал про последнего русского» и настоящего шока от неукротимой растительности в самом нежном месте прекрасной Джумагюль, красавица так нежно вздохнула, что не оставила мне иного выхода. Приспустив штаны, я бросился на Джумагюль, как парашютист обречённо выбрасывается из самолета в пропасть открытого люка.
Боюсь в пропасти открытого люка до меня побывал сам великан Оразгельды. Дядя борозды не испортил. Он ее сравнял и покрыл асфальтом. После его необъятного величия мне там было уж слишком просторно. Чтобы почуствовать хоть немного вожделенной радости обладания прекрасной Джумагюль, я часто застрочил, как швейная машинка. Но довести дело до конца не удалось. Сзади раздался возглас давящегося яростью и насваем великана Оразгельды:
— Эй, домулла!
Я обернулся и с ужасом увидел, что на мою задницу, мирно сложа руки пялиться вся семейка туркменских извращенцев. Великан Оразгельды легко снял меня со смущённой самочки и поволок в прихожую. На лету я тщетно пытался натянуть штаны.
В моменты, когда моей жизни угрожает смертельная опасность, я моментально забываю о гордости. Но этого мало. В тот страшный для меня момент, я забыл и о Родине. Я решил, что сейчас сообщу великану Оразгельды, что выполняю задание Службы Национальной Безопасности Джамахирии. Его будущей зять — ни кто иной как террорист номер два после Карлоса, он же Рамирес, он же Ильич, он же Шакал. Информация о тайной миссии Саида Аюб Хана должна была шокировать великана Оразгельды и спасти мне жизнь. Таким образом я уже был готов поставить долгую тщательно выполняемую Михал Ванычем операцию под угрозу срыва.
Но мне повезло. Великан Оразгельды приставил меня к стене, отечески оправил на мне одежду и сказал:
— Английский всё, домулла. Больше не нада английский.
— Хорошо-хорошо, она и так нормально набрала словарный запас. У девушки дар к иностранным языкам.
— Пусть едет к Саид в Пешавар. Ты — молчок, я — молчок, да, домулла?
Великан Оразгельды весил килограммов сто семьдесят. Это было его главным и неоспоримым аргументом.
— Да-да. Я молчок! Я ещё какой молчок, вы уж не сомневайтесь, дядя Ораз!
— Хайр домулла! Буть здароф.
