Бегом на шпильках полностью

Хочу, чтобы она ушла. Она ничего не понимает.

— Бабс, — бормочу я. — Для тебя это нормально. Ты — нормальная. Но я… Я стану еще более уродливой, я и есть уродина, я чувствую себя уродиной…

— Да какая ты уродина, Нэт?! — вдруг вопит Бабс, да так громко и пронзительно, что от неожиданности я едва не грохаюсь в ванну. — Ты красивая, очень красивая. Господи, да Энди с Робби вообще считают тебя восхитительной. Эта парочка просто сводит меня с ума! Но ты, именно ты сама должна поверить в себя! В этом вся соль. Красота — всего лишь оболочка, она практически ничего не значит, она преходяща. Внешность — ничто. Важно лишь то, что внутри, а внутри у тебя то, что нужно.

Удивительно, что в этот миг огромный указующий перст не пробивает окошко в ванной и не поражает Бабс прямо на месте. Внешность — ничто?! А как же Эсте Лаудер с ее многомиллиардной косметической династией? Как же мой бронзовокожий, словно заново родившийся отец и его тренер-тире-диетолог-тире-травник? Как же всякие знаменитости, обретающие прежние формы уже на третий день после родов? Как же моя помешанная на диетах мама, получившая отставку в пользу юной манекенщицы? Как же все эти наши косметически безукоризненные кинозвезды? Разве не мы сами заставляем их быть такими? Как же Кимберли Энн с ее надувными сиськами? Как же миллионы выкрашенных косметикой девушек с обложки? Как же коротышка Робби с его одержимостью физическими тренировками? Я брызжу слюной:

— Да как ты только можешь говорить такое? Как ты можешь утверждать, что внешность ничего не значит?

— Я и не утверждаю, что внешность ничего не значит, — отвечает Бабс. — Я только хочу сказать, что внешность значит гораздо меньше, чем ты думаешь. Да, если тебе хочется стать супермоделью, внешность действительно имеет значение. Но если — нет, то она уже не столь важна. Если тебе хочется привлекать мужчин, которые будут насмехаться над тобой всякий раз, когда ты потянешься за пирожным, и снисходительно ухмыляться, если тебе вдруг вздумается высказать свое мнение, — да, ты должна быть неотразимой. Если тебе хочется, чтобы неуверенные в себе женщины ненавидели тебя, — да, родись красивой. Но ведь люди, которых ты хочешь видеть рядом с собой, не станут судить о тебе по твоей внешности дольше чем пять минут. И, могу поклясться, Нэт, ты и сама этого не захочешь. — Она делает небольшую паузу. — Но на самом деле проблема вовсе не во внешности. Ведь так, Натали? Проблема не в том, как ты выглядишь: красавицей или уродиной. Проблема в том, что ты чувствуешь себя некрасивой. Я права? Ведь именно это ты чувствуешь?

Она говорит так мягко, что можно запросто уснуть под этот ласковый шепот.

Сухо отвечаю:

— Я чувствую только то, что я действительно уродина: от и до.

— О Нэт. — В голосе Бабс неподдельная грусть. — Ты разбиваешь мне сердце. А что еще ты чувствуешь?

От этого мучительного допроса мой позвоночник постепенно превращается в мел (хотя, возможно, это из-за того, что я уже битый час сижу на краю ванной, будто курица на насесте).

— Я чувствую… я ничего не чувствую. Я чувствую себя… некрасивой.

Бабс останавливает меня жестом.

— Послушай, Нэт. Позволь мне напомнить тебе один случай. Не так давно мы с тобой шли на вокзал. Сейчас уже не помню зачем. Так вот, идем мы себе спокойно, — как ты вдруг кричишь: «Постой!» Ты опускаешься на корточки, и тут я замечаю на асфальте эту омерзительную зеленую гусеницу. Самую, блин, здоровенную ползучую тварь из тех, что мне доводилось когда-либо видеть. Я побоялась бы даже наступить на такую. И тут я вижу, как ты подбираешь это страшилище…

— Да-да, — перебиваю я. — Такая хорошенькая, такая ярко-зеленая пампушка, такая бедная, такая несчастная…

— И вот я смотрю, как ты начинаешь суетиться в поисках подходящего листа, куда можно было бы положить эту мерзость, и, в конце концов, находишь, а гусеница не держится, соскальзывает с него, и я слышу, — клянусь, собственными ушами слышу, — как ты говоришь: «Ну же, солнышко, давай, надо постараться, ты же ведь хочешь превратиться в бабочку?» — Бабс делает паузу. — Вот это, — добавляет она нежно, — человек с добрым сердцем и прекрасной душой!

Все вокруг словно в тумане. После долгого молчания я тихо шепчу:

— Но я этого не чувствую. Не знаю — почему. Не чувствую — и все.

Бабс со шлепком обхватывает ладонями лицо. Я смотрю на ее роскошные волосы: пляшущие локоны, игривые завитки, шоколадные волны, ванильные полоски.

— Ты обманщица, — констатирует она. — Да, обманщица. Правда, ты об этом и не подозреваешь. Мне кажется, ты просто не хочешь принимать то, что на самом деле чувствуешь.

На секунду она замолкает, но тут же выпаливает: