– Не все. Многие останавливаются на месте, начинают повторяться, тиражировать самих себя, и постепенно их творчество превращается в ремесло и скатывается вниз.
– Возможно. Но в психушке у меня было время подумать о своем творчестве.
– А ты помнишь, когда именно стал рисовать и писать по-новому?
– Уже с год, когда…
– Когда я принесла тебе в палату карандаши, краски, бумагу, ДСП.
– Ну и что?
– А ты помнишь, что перед этим я несколько раз разговаривала с тобой, показывала тебе какие-то картинки, расспрашивала о них и незаметно направляла тебя на переосмысление твоего творчества?
– А зачем?
– Я будила твой талант, внушая тебе тревогу и беспокойство, потому что талант – это постоянный поиск, постоянный выбор, постоянное недовольство и спор с самим собой. Талант спрятан за шелухой, которую наложили повседневность и стереотипные представления обо всем. На него давит мнение толпы и авторитетов. Ты первый, на ком я испытала новый метод гештальт-терапии. Она раскрыла твое подсознание, и оно, минуя цензуру сознания, воспринимало мои установки. Я смотрю на написанные тобой портреты и понимаю, что добилась своего: ты уже можешь творить по-настоящему и не зависеть ни от чьего мнения и установок. Психологическая глубина изображенных тобой людей сравнима с лучшими портретами, которые я видела. Ты далеко пойдешь, но рано или поздно ты попадешь в плен собственного таланта, твои глаза замылятся, образуются новые стереотипы, и чтобы их сломать, снова потребуюсь я.
– Ты потребуешься мне и без этого.
– Если ты изобразишь что-то ниже своего уровня, то не сможешь с этим смириться и будешь доделывать, переделывать, изменять написанное и поймешь, что лучшим был первый вариант – интуитивный и легкий. Творчество не терпит размышлений и логики. Оно интуитивно.
– Но бездумно творить тоже нельзя.
– Я вложила в тебя все, что умела. Вместе с твоим талантом я разбудила и свой талант. Мои способности были спрятаны за сложившимися стереотипами психологии и психиатрии, которые мне внушали в институте. Я удрала из Питера сюда, чтобы уйти от давления авторитетов и на своих больных испытать то, что задумала.
– Значит, я был для тебя всего лишь подопытным кроликом? Потом ты вложишь свои идеи в кого-нибудь другого и на время его полюбишь, потом полюбишь третьего и так далее. Ты думаешь только о себе и своих идеях, а не о тех, на ком ты их испытываешь.
– Все творцы – эгоцентрики. Ты тоже. Что для тебя важнее – женщины, с которыми ты спал, или их изображения на твоих полотнах? Женщины помогали тебе творить и превратились в картины, как красивая бабочка, пришпиленная к картону. Ее красота застыла навсегда. Ее можно потрогать, но увидеть ее полет уже невозможно. И ты должен быть благодарен мне за то, что я очистила твой талант от шелухи повседневности и от плена стереотипов. Ты стал вольным художником. Любя кого-то, человек любит прежде всего себя. Он хочет обладать объектом любви, не хочет его ни с кем делить и готов его убить, чтобы он не достался другому. Значит, он думает не о нем, а о себе.
– Ты погружаешь себя в одиночество.
– Антон, собирайся. Через день нам надо уезжать.
– А ты вернешься сюда?
– Нет. Я увольняюсь из этой больницы. Завтра я забираю из канцелярии документы. Мне тоже нельзя здесь оставаться.
Леонид Ярославович Трущенко со звоном бросил нож на оцинкованный стол, вышел из прозекторской, устало опустился на стул и облокотился на его спинку. Он был стар и худ. Халат и клеенчатый фартук висели на нем как на вешалке. Он глубоко вздохнул, потянулся за ручкой и, наклонившись над письменным столом, стал заполнять «Акт судебно-медицинского исследования трупа».
«Смерть наступила не меньше месяца тому назад. Труп покрыт водорослями, кожа на ладонях и подошвах мацерировалась, отслоилась с рук в виде перчаток смерти – вместе с ногтями, после чего остались “холеные руки” с кожей без эпидермиса, волосы выпали, голова облысела…»
И он снова пошел в прозекторскую продолжать вскрытие.
Трущенко ввел гибкий зонд в точечную ранку на передней поверхности грудной клетки трупа. Зонд прошел вглубь, вошел в сердце и уткнулся в его стенку. Леонид Ярославович рассек грудину, извлек сердце из грудной клетки и стал его осматривать.
– Тампонада перикарда излившейся в него кровью, – тихо сказал он медсестре. – Сердце сдавливалось перикардом до тех пор, пока не перестало биться. Левое предсердие пробито длинным острым округлым предметом. Так это же бандитская заточка! Люся, брось в баночки образцы тканей и залей их десятипроцентным формалином. Спирт не трогай!
Закончив вскрытие трупа, он с облегчением сбросил с себя клеенчатый фартук, халат и шапочку и, оставшись в одной майке, сел за стол, оглянулся, налил себе в мензурку спирта, опрокинул ее в рот, сделал два глотка – глаза его просветлели.
