их еще неостывшие растерзанные души в разогретый воск, что-
бы на века заставить мир изумиться и содрогнуться перед бес-
смысленностью кровавого жертвоприношения, брошенного на
алтарь непонятных истин, навязанных наивному человечеству
лжепророками. Я не буду об этом.
История иногда повторяется и, к сожалению, не всегда это
фарс... Трагедии, преследования, пытки, казни... Тяжелейший
путь человечества к познанию Истины...
А перед глазами самый выразительный и страшный, почти
живой экспонат лондонского музея мадам Тюссо, голова казнен-
ной королевы Франции, Марии Антуанетты, смоделированная по
ее посмертной маске, отлитой через несколько часов после казни.
Обвинительный акт королева Франции, жена Людовика XVI,
получила в ночь на 14 октября 1793 года, а утром следующего
дня уже стояла перед судьями. Во время процесса она была
спокойна и горда и лишь иногда шевелила бледными, тонкими
пальцами, как будто играя на клавесине. Последние минуты ее
обреченного ухода очень выразительно и эмоционально нарисо-
вал С. Цвейг, долго изучавший документы и архивы этой чудо-
вищной по своей жестокости казни века. Возможно, в этом опи-
сании есть какие-то неточности или домыслы, но великий писа-
тель имел право на свое видение и переосмысливание событий
этого страшного, скорбного дня истории Франции.
«Ее лицо остается неподвижным, ее глаза смотрят вперед,
кажется, что она ничего не видит и ничего не слышит. Из-за
рук, связанных сзади, тело ее напряжено, прямо перед собой гля-
104
Бегство из рая
дит она, и пестрота, шум, буйство улицы не воспринимаются ею, она вся сосредоточенность, смерть медленно и неотвратимо
овладевает ею... Королева по деревянным ступеням эшафота
поднимается так же легко и окрыленно, в черных атласных туф-
лях на высоких каблуках, как некогда по мраморной лестнице
Версаля. Еще один невидящий взгляд в небо, поверх отврати-
тельной сутолоки, окружающей ее. Различает ли она там, в осен-
нем тумане, Тюильри, в котором жила и невыносимо страдала?
Вспоминает ли в эту последнюю, в эту самую последнюю
минуту, день, когда те же самые толпы на площадях, подобных
этой, приветствовали ее как престолонаследницу? Неизвестно».
Никому не дано знать последних мыслей умирающего. Ей
было всего 38... И как нелепо звучат сегодня все обвинения, предъявленные ей: излишняя веселость и экстравагантность, пренебрежение чужой австриячки к французскому этикету и
слишком открытое проявление чувств, страсть к роскоши и до-
рогим украшениям, модным изысканным туалетам, куртуазным
дорогим развлечениям, балам, танцам; а еще безумное жела-
ние очаровывать и соблазнять мужчин... Ну чем не современ-
ная роскошная элитная дама жена преуспевающего олигарха
или президента? Вокруг нее клубились интриги и сплетни, ей
приписывали измену Франции и хищение королевской казны,
ее обвиняли в предательстве и разврате, но роковым стал
для нее скандал по поводу бриллиантового ожерелья, кото-
рое авантюристка Жанна де Ламотт похитила, прикрывшись
именем королевы.
Эта шумная история, столько раз описанная в романах и ки-
носценариях, запутанная и до конца не раскрытая, стала после-
дней главой в обвинительном акте несчастной королевы.
Ей не простили женской слабости, бесхитростной игры и даже
кокетства, совершенства и безукоризненности черт. Ее замучи-
ли и убили за то, что была любима и желанна, за то, что была
успешна, что была Женщиной в самом высоком смысле слова,
ей не простили, что была королевой... И нет объяснений, почему
105
Ирина Цыпина
зависть глумливой толпы так часто празднует победу, когда со-
весть нации молчит. И как всегда покаяние и осознание вины
приходят непростительно поздно, когда уже свершено убийство, когда уже некого спасать и даже не у кого просить прощения...
Но вернемся в полутемный мрачный зал музея мадам Тюс-
со, где оставили ее, королеву Франции, представленную на обо-
зрение мириадам любопытных глаз в ее самый страшный мо-
мент ухода... И в этом у меня какое-то жуткое несогласие, непо-
нимание, неприятие происходящего... На лице королевы еще со-
хранилось пересечение двух миров цветущей молодой жизни и
холодной вечности небытия... Она почти живая, но ее уже нет...
Ее лицо выражает почти детское изумление: «За что??? За что
обезглавили, надругались, унизили???» За что ее изумительное
окровавленное молодое тело провезли по всему Парижу обезг-
лавленным в грязной скрипучей повозке с отрезанной головой в
ногах? Неужели что-то содеянное ею могло быть соразмерно
такой тяжелейшей расплате?
Я долго вглядываюсь в ее восковый абрис: ужас и страда-
ния уже уничтожили тот непостижимый, тонкий, шарм обаяния, которым сводила с ума. Распухшее от слез и бессонницы невы-
разительное лицо крестьянки, перекошенный в судороге тонкий
рот с кровавой запекшейся струйкой в правом уголке губ, крас-
ные круги вокруг глаз, спутанная копна светло-русых волос...
Кто позволил на этой Земле отбирать жизни у незащищенных и
безвинных? Дьявол в облике добродетели устроил кровавый
шабаш, пожирая живую плоть и жертвы сами поднимались на
эшафот, прося прощения перед Б-гом
И не было защиты И не было спасения И глумилась
