Задыхаясь, он открыл глаза. Торопливо набросал какое-то уравнение, закрыл глаза и вновь настроил сознание.
Менее чем за двадцать минут все было кончено. Через плечо Телфрина Ринарк взглянул на записи.
— Она приближается, — сказал он, — не пройдет и двенадцати — пятнадцати часов, как она будет здесь. Если, конечно, я не наврал в вычислениях. Однако полагаю, мой расчет точен. Насколько мне известно, она движется с постоянной скоростью.
Не могу понять, почему периоды, проведенные в этом континууме, все-таки так сильно изменились, если ее скорость постоянна, что, кажется, очевидно.
— Да, но как-никак ведь ты сузил их. — Телфрин тоже, казалось, испытывал некоторое напряжение.
— Ты прав. — Ринарк обходил кабину управления, считывая показания приборов.
— А ты уверен, что она не минует наше пространство-время?
— Все может быть, хотя это маловероятно.
С минуту Ринарк пристально разглядывал приборы, затем направился к сверкающему хромом бархатному креслу, перед которым на панели громоздилось множество рычагов и переключателей и возвышался лазерный экран. Это была панель управления пушкой.
Ринарк снова принялся тяжело расхаживать по просторной кабине. Ему явно хотелось посоветоваться.
— Мы не знаем всех направлений, по которым движется наш собственный универсум, — начал он. — Насколько нам известно, он может иметь и «боковое» движение сквозь эти измерения совсем под другим, чем Беглец, углом. Этим можно было бы объяснить, до некоторой степени, несовместимость по протяженности во времени пребывания системы в нашем пространственно-временном континууме.
Телфрин покачал головой:
— Я никогда не был в состоянии понять все эти теории насчет системы. А твоя способность чувствовать ее приближение — это для меня просто загадка. Мне известно, что при некотором навыке космические сенсоры могут определять местоположение не только планет, но и малых тел в нормальном континууме пространство-время, но я не знаю, распространяется ли эта их способность на какие-либо другие измерения.
— Как правило, нет, — ответил Ринарк, — но почти все, кто зондировал пограничное пространство вне нашей Галактики, замечали что-то еще, что не подчиняется известным законам природы. А некоторым из них казалось, что внутри Галактики они ощущают присутствие солнц и миров — как раз там, где их быть не может! Отсюда и возникла теория «мультиверсума», или многомерного универсума, вмещающего в себя десятки различных вселенных, отделенных друг от друга и существующих в неведомых измерениях…
Он умолк. Разве мог он так спокойно и связно облечь в слова то чувство отстраненности, отчужденности, которое он испытывал? Можно ли описать этот шок, это потрясение, выходящее за рамки принятых представлений, сформированных на основе свойственных нам чувств и ощущений, нечто, поражающее ид, эго, эмоциональный комплекс — словом, все в человеке.
Ринарк стоял, открыв рот, как бы пытаясь поймать нужные слова. Но слов не было. Лучше всего можно выразить это состояние, издав крик, в котором смешались бы ужас, смертельная боль и… торжество. Но ему не хотелось даже попытаться как-то выразить свои ощущения.
Итак, Ринарк сомкнул губы и снова принялся расхаживать по кабине, беспокойно поглаживая своей огромной ручищей ствол большой антинейтронной пушки, которой он ни разу в жизни так и не воспользовался. Это было страшное оружие, и он надеялся, что ему никогда не придется пустеть его в ход.
При мысли о любом из видов ядерного оружия Ринарку становилось не по себе. Его загадочное шестое чувство рисовало столь яркую картину расщепления атомов, что ему казалось, будто он видит это воочию. Одно представление о сокрушительном ядерном взрыве, вызванном атомным оружием, могло вызвать у него состояние агонии. Но антинейтронная пушка, излучающая частицы антиматерии, повергала его в еще более ужасное состояние.
