В заповеднике мне поручили ответственное дело. Из потревоженных и брошенных утиных гнезд были собраны яйца и помещены в инкубатор. Яйца эти принадлежали гоголю — редкой и находящейся под охраной утке. Мне нужно было следить за температурой в инкубаторе, ждать, когда выведутся утята, и потом стать им мамой в буквальном смысле этого слова. У уток и гусей есть такой инстинкт, он называется imprinting, или инстинкт запечатления: первое, что птенцы видят, вылупившись из яйца, они принимают за мать.
Наконец появились утята — симпатичные черно-белые шарики. Их было пятеро. Первые несколько дней я держала их в коробке под лампой, давая им привыкнуть к новому для них миру. Кормила их толченой крапивой, смешанной с вареным яйцом. Через несколько дней мы стали выходить на улицу и совершать длительные прогулки к озеру. Выглядело это так: идет по дороге этакая дылда (это я, значит) двадцатисантиметровыми шажками, следом катятся утята, а замыкает шествие мой спаниель Тимка, держа дистанцию и изо всех сил стараясь не броситься к утятам и не начать их облизывать. Если я задумывалась и ускоряла шаг, утята теряли меня из виду, останавливались, сбивались в кучку и начинали жалобно пищать, сиротливо вытягивая шейки. Приходилось возвращаться. Завидев мои босые пятки, утята радостно кидались вдогонку, помогая себе крылышками-культяпками. Над нами потешался весь поселок. Когда я входила в озеро, утята тоже туда вплывали и продолжали следовать за мной. Их надо было кормить каждые два-три часа. Кормила я их личинками ручейников, живших в воде под камнями. Каждый утенок съедал около тридцати таких личинок, поэтому мне приходилось по несколько часов дрызгаться в озере, ворочая камни, а утята толклись вокруг, радостно попискивая. В мелкой воде около берега плавали стайки рыбных мальков длиной около сантиметра, и я решила приучить утят их ловить.
Вооружившись марлевым сачком без ручки, я начала охотиться за мальками. Поймать их оказалось не так-то легко. Каждую минуту я плюхала сачком в воду, пытаясь зачерпнуть рыбок, при этом утят отбрасывало волной примерно на метр. Мальки благополучно уворачивались от сачка и мирно плавали рядом. Я так увлекалась процессом, что начинала разговаривать сама с собой и с утятами, ругаться на мальков, качать головой, размахивать руками. Опомнившись, иногда обнаруживала группу местных ребятишек, стоящих на берегу и глядящих на меня, разинув рты. Иногда это был какой-нибудь студент, сидящий на берегу и с интересом наблюдающий за всем этим действом. И в самый неподходящий момент звучал вопрос:
— Девушка, а что это вы там делаете? — Или: — Маша, а зачем ты надела сапоги?
Оказывалось, что, увлекшись, я залезла в воду почти по пояс. Наконец я все-таки наловчилась зачерпывать в сачок мальков. На фоне белой материи их было хорошо видно и можно было их посчитать. Затем я по очереди сажала утят в сачок, не вынимая его из воды, и они самостоятельно ныряли и ловили рыбешек. Тимка сидел на берегу и с интересом наблюдал за происходящим. Иногда он залезал в воду и присоединялся к нашей компании.
Утята быстро росли, у них стали пробиваться перышки. Нужно было начинать приучать их к самостоятельной жизни. В полукилометре от поселка находилось небольшое болото с полузаросшим озером.
Там я построила просторную сетчатую вольеру, огородив часть берега и небольшой участок воды.
Стала отводить туда утят и оставлять их там на несколько часов в день, а потом и на ночь. Утята учились самостоятельно добывать себе еду и постепенно дичали. Один утенок погиб. Остальных я в конце концов выпустила на вольную жизнь.
В августе в заповеднике случился пожар — от молнии загорелась сопка. На сопках, там, где кончается лес, начинается ягельная тундра. Ягель является основным кормом северных оленей, которых в заповеднике водилось множество. Растет он очень медленно и образует довольно толстый слой толщиной 30–40 сантиметров. Пожар на сопке был большим бедствием. Нескольких работников заповедника и меня в том числе вертолет закинул на эту сопку. Нам выдали по резиновому ранцу со шлангом. В ранец входило десять литров воды. Нужно было сбегать вниз к небольшому озерку, набирать воды, залезать обратно к месту пожара и заливать горящий мох. Огонь прокладывал ходы внутри толстого слоя ягеля и вырывался наружу в самых непредсказуемых местах. Ходить было опасно — ноги то и дело проваливались в ямы, заполненные горячей золой. Целый день мы провели на горе, борясь с огнем, и казалось, что этому не будет конца. Горстка грязных, мокрых и измотанных людей против разгулявшейся стихии выглядела очень неубедительно. Тащить тяжелый ранец с водой на гору уже не было сил.
