С одной стороны сопки недалеко от нас бродил и жалобно кричал отбившийся от матери лосенок, с другой стороны доносился рев медведя. Пожар был большим бедствием для всего живого, и в этой ситуации никто ни на кого не нападал. Когда начало темнеть, за нами, наконец, прилетел вертолет. Сопка по-прежнему дымилась, и наутро мы опять должны были туда лететь. К счастью, ночью пошел сильный дождь и полностью загасил пожар.
Мне потом выдали справку, в которой объявлялась благодарность московской школьнице Гиппенрейтер Маше за тушение лесного пожара. Я очень гордилась этой справкой. Она была честно заработана.
Этим же летом родился мой брат Алешка. Когда я вернулась из заповедника, ему было уже два месяца. Наша домработница Катя переключилась на него, мама писала докторскую диссертацию, и я была предоставлена самой себе.
В десятом классе у меня родилась идея после школы уехать из Москвы куда-нибудь подальше. Так я попала на Байкал.
Вернувшись с Байкала, я решила следующим летом поступать в институт, а пока надо было чем-то заняться. Я устроилась работать лаборантом в Московский университет на кафедру океанологии.
Наступило лето, и передо мной возникла дилемма: я хотела учиться и не хотела жить в Москве, и вообще в городе. Эту дилемму решил Московский государственный заочный педагогический институт, куда я и поступила на отделение биологии и химии.
В институте нужно было появляться два раза в год: летом на два месяца, чтобы прослушать курс лекций, отработать лабораторные занятия и сдать экзамены, и на двухнедельную сессию зимой. В остальное время нужно было заниматься самостоятельно, писать контрольные, тесты и все это вовремя отсылать на проверку.
Отучившись первую летнюю сессию, набрав гору учебников и домашних заданий, я стала думать, куда бы мне опять податься.
Я решила поехать работать в Центрально-Лесной заповедник в Тверской области. Это было недалеко, всего ночь езды на поезде. Списалась с дирекцией, и меня пообещали взять на ставку лаборанта в научный отдел. Взяв с собой вещи, учебники, любимые пластинки, проигрыватель и гитару, я отправилась в новую жизнь.
Центральный поселок заповедника оказался довольно большим. Там были медпункт, магазин, пекарня, научная лаборатория, много домов, конюшня и даже детский сад.
Мне выделили небольшую и уютную комнату в деревянном общежитии. В комнате были печка, кровать, стол, стул и какая-то посуда. Еще были электричество, вода в колонке и даже туалет на улице. В общем, цивилизация. Моей соседкой по общежитию оказалась рыжая веснушчатая полненькая девчушка. Звали ее Наташа. Она была хохотушкой, с веселыми зелеными глазами и мило картавила на «р». Мы быстро подружились. Наташа работала на метеостанции. Несколько раз в день залезала на небольшую метеовышку и снимала показания с датчиков. Она познакомила меня с кучей разных облаков со странными названиями — цирусы, стратоцирусы, кумулюсы, стратокумулюсы, лентикулярные и т. д., рассказала, что они означают и какую погоду предвещают.
— Ну-ка, пе’г’ичисли виды облаков, — тыкая в небо, картавила Наташа.
Я перебирала в памяти сложные названия и составляла из них что-нибудь новое. Она хваталась за живот и хохотала:
— Ой, не могу, такого не существует!
Другими соседями были два молодых человека — работники научного отдела. Они были очень серьезные и к нам особого внимания не проявляли.
Меня отдали в распоряжение научного сотрудника, занимающегося изучением землероек.
Землеройки (или бурозубки) — милейшие создания, похожие на мышей с длинным носиком-хоботком. Это одно из самых мелких млекопитающих, живущих на земле. Самые маленькие виды землероек (sorex minutissimus) достигают в длину двух — четырех сантиметров и весят два грамма. Питаются они насекомыми, различными личинками и дождевыми червями. Из-за маленьких размеров у них очень активный обмен веществ, сердце бьется с частотой две тысячи ударов в минуту, поэтому им надо все время кормиться. Без еды они погибают через пять-шесть часов.
Изучение этих зверушек происходило следующим образом: мы копали узкие длинные канавки и в дно этих канавок вкапывали глубокие металлические цилиндры. Землеройка бежала, натыкалась на канавку, сваливалась в нее, бежала вдоль канавки и падала в цилиндр, откуда выбраться уже не могла. Нам оставалось собирать «урожай». Несколько раз в день мы проверяли ловушки и описывали виды попавшихся землероек. Самый грустный для меня «сбор» бывал по утрам. Практически все землеройки погибали, не пережив голодных ночных часов.
