Татьяна снова налила водки, подняла стакан, посмотрела содержимое на свет, встряхнула, раскачивая жидкость, понюхала, поморщилась, на секунду отвела стакан в сторону, закрыла глаза и медленно, маленькими глотками выпила его содержимое до дна. Перевернула стакан, потрясла, как будто хотела убедиться, что он и правда пуст, поставила на стол. Громко. Снова подняла. И ещё раз поставила на стол. Очень громко. Нервно. Ей хотелось этим ударом стакана об стол вырвать из своей груди кусок обиды и безысходности, который комом торчал в горле и мешал дышать. Мешал жить, думать, существовать. Он давил. И не исчезал. Никак не исчезал. Она ещё раз подняла стакан и камнем, изо всех сил ударила о крышку стола. Стакан издал глухой звук, но выдержал этот напор хозяйки; затем, уже не скованный её рукой, опрокинулся и, перебирая гранями, прокатился по столу. На секунду задержался на краю, как будто размышляя: стоит ли? Упал со стола. Упал, но не разбился. Прокатился к ноге хозяйки, замер. Женщина пнула его. Но не подняла.
– За что это мне? За что, а? Чего я только для них не сделала, а? Работала, одежду покупала, какую пожелают, кормила. И что? Что? Никакой благодарности! Ни-ка-кой.
– Ма! Что есть будем? Опять ничего не сварено. Опять пьёшь! Я всё отцу расскажу! На меня кричишь, а сама?! Хватит пить! Стакан валяется! Что, поднять нельзя, что ли? Совсем уже!
– Эх, дочка, ничего ты не понимаешь! Ничего! Тебе семнадцать. И что? Школу не окончила, как твои подруги. В училище не ходишь. Надо, надо окончить училище-то! Товароведом устроилась бы куда-нибудь.
– Мама! Какие товароведы? Бизнес кругом! Продавцом бы взяли куда-нибудь! Что ты бредишь? Иди проспись. Только и знаешь меня учить жить. Надоела! Отец приедет, скажу, что опять пила.
– Лахудра. Лахудра и есть. Думала, дочку родила. Подружкой будет. Будет на моей стороне. Всегда рядом. Я всю жизнь одна. Ни сестры у меня. Ни нормального брата. Мать всегда была только с ним. Не нужна была матери я. Вот и с тобой ничего не получилось. А как жаль!
Татьяна устало поднялась со стула, провела рукой по волосам, сняла резинку, снова надела на волосы, подтянула тоненький хвостик из волос, машинально поправила чёлку.
– Сварила бы хоть каши себе какой. Колбасу одну ешь. Не треснешь, дочка, а?
– Иди, иди. Напилась, цепляешься опять. Колбасы пожалела. Как ты меня достала! Скорее бы свалить от вас!
Татьяна, не раздеваясь, легла на кровать. Слёзы градом лились из глаз. Ей было обидно. Как так получилось, что никто не стал подчиняться, никто не слушает её, не уважает? А она… она всё, всё делает для них. Работает. Бизнес не шутка. Попробуй-ка его начни, вытяни налоги, заплати за товар, продаж нет, скидки, кредиты, аренда, продавцы… продавцы воруют. А если не воруют, то требуют прибавки к зарплате. Вот и крутишься сама. Никто не помогает. Никто не понимает. Вертишься на нервах своих.
Водка взяла своё. Татьяна повернулась на бок и не заметила, как уснула. Разговора дочки-лахудры с подружкой она уже не слышала.
– Лен, прикинь: моя опять напилась. Ага. Настучала по голове, что на учёбу не пошла. Достала уже. Куда б деться? Отец приедет, тоже начнёт мозги выворачивать. Что там сегодня было? Да ты что? Новый препод? Откуда? Ничего себе! Завтра приду! Надоело всё. Давай в город умотаем, а? Летом, конечно.
…Свекровь невестку не приняла. А муж назвал дочку в честь жены – Танечка. Уж очень любил он жену свою ненаглядную. Так любил, что ослушался-таки матери своей, женился. Мать своего отношения к избраннице сына не изменила до дней своих последних. А та старалась. Муж ухожен, накормлен, дочка родилась. Так нет! Всё не так. Хотелось свекрови с образованием невестку, чтобы музыкальными инструментами владела, хотя бы «пианином», чтобы по праздникам музыка в доме звучала.
Пианино много лет в доме мужа стояло без дела. Сыновьям было куплено, чтобы играли. А они всё в футбол да в шашки. Так и сох инструмент у окна на солнышке. Уже и расстроен был, звуки издавал фальшивые, трёхслойные, глухие. Многие клавиши вообще перестали звучать. Но свекровь мечтала о невестке, которая смогла бы реанимировать фортепиано и радовать её.
Вот так Татьяна и пришлась не ко двору. Десять лет свекровь пилила, придиралась, теснила сноху. Муж сначала защищал жену, за что тоже подвергался нападкам со стороны матери. Потом привык и уже не обращал внимания на эти попрёки. Махнул рукой на стычки женщин. А Татьяна страдала. Молча. Понимая, что уже никто её пожалеть не хочет.
Так и жили. Каждый сам со своими проблемами, изнашивая душу обидами и невысказанностью.
Шли годы. Муж из-за своей мамы охладел к жене, стал реже бывать дома, чаще находился в командировках.
Дочка подросла, пошла в школу, и Татьяна занялась бизнесом. Начинала робко, со страхом, не веря в успех. Потом втянулась, стала зарабатывать, мало-помалу сумела заработать на двушку.
