Теперь нос Клинка покраснел. Он был повернут спиной к светильнику, но она все равно видела, что в глазах у него заблестело. Он подавил всхлип. Фешта осторожно положила руку ему на плечо. Мальчик вздрогнул, вытер лицо об рукава.
— В общем, кровавая тогда ночка вышла. На сторону Тайлора перешло около шестидесяти человек. Сорок покинуло замок. Тридцать — столицу.
— Так много людей?
— Да. Выбора у нас особо не было: либо пытаешься вместе со всеми убить его, либо тебя обвиняют в сотрудничестве с колдуном, что означает скорую виселицу. Неизвестно же, когда он начал магичить. Нейтрального выбора не дано, в стороне стоять нельзя было.
Он резко замолчал, и наступило молчание.
У Фешты в голове все перевернулась. Она так долго думала, что эти люди вокруг нее — не более чем какие-то бандюганы с большой дороги, а Тайлор — их атаман. Но теперь все странности получали объяснение.
— Твой отец правда хотел откупиться долгов и выдать тебя замуж? — неожиданно спросил он.
Фешта замерла.
Что ответить? Что она должна ответить ему?
Опять солгать? Или все же сказать правду?
Но правда сейчас для нее означает смерть. И если она скажет, то преданный Тайлору Клинк скорее сам убьет ее.
Но она не могла врать ему. Она устала нести в себе столько лжи и недосказанности. Она должна была кому-нибудь выговориться.
И почувствовала, что сейчас расскажет ему все.
— Он убил мою мать.
Проговорила она и только потом осознала смысл сказанного.
Он. Убил. Ее. Мать.
Что?
Нет.
Этого не может быть. Не может…
И тут она вспомнила все, что ее подсознание пыталось скрыть от нее, и слова потекли из нее, словно вода из прорванной плотины.
— Мне было пять или шесть лет. Папа тогда вернулся домой пьяным с бутылкой вина и очень-очень злым. Я тогда была на кухне вместе с мамой, мы готовили ужин. Когда дверь открылась, и мы увидели его пьяным, она велела мне спрятаться под стол. Он как всегда начал приставать к ней, но после ее замечания про его перегар, ударил ее. Проорал что-то про неготовый ужин. Папа часто ее бил. И меня. Но в тот день он разозлился не на шутку. Он взял бутылку вина. Ударил по ее голове.
«Ебанная стерва!»
— Потом еще раз. И еще раз, — Фешта говорила без остановки, не деля предложения паузами. Говорила, и голос ее дрожал, словно натянутая струна. В голове эхом стоял крик матери, — А потом бутылка разбилась. И мама утихла. И больше не вставала.
— О боже… — проговорил Клинк.
Девочка не ответила. Мысленно она вновь очутилась на кухне с окнами, занавешенными темно-бордовыми занавесками… Нет, они не были черно-бордовыми.
Они были белоснежными, — с ужасом осознала Фешта, — это брызнувшая кровь сделала их такими. Прямо под цвет ее и мамин волос.
Перед глазами возник осколок стекла. Будь нынешняя она сейчас на месте той пятилетней девочки, то схватила бы эту стекляшку и ударила ею по ноге отца.
— Если он ее так часто бил, то почему не сбежала от него вместе с тобой?
— Все деньги и имущество были на счету у отца, родственников у нее не было. Нам некуда было бежать.
Они чуть помолчали. У девочки, обхватившей коленки, в голове звенела пустота и переизбыток воспоминаний одновременно, мальчик откинулся назад, прижавшись спиной к стене.
— А твоя мама любила тебя? — спросил он.
— Угу.
— А моя бросила отца, оставив его с пятимесячным ребенком на руках… она тоже, как папа и я, была волчицей.
Но Фешта его уже не слышала. Все ее мысли были поглощены светлыми занавесками и осколком бутылки у ее ног.
— А что происходило потом? Потом, когда вы сбежали из столицы?
— Ничего… почти ничего. В конце лета мы оттуда сбежали, а в начале осени оказались в местности, где не было ни дичи, ни любого другого пропитания. И мы… нам пришлось… — слова, выходившие со скрипом, застревали в его горе.
Он повернулся к ней. Его глаза вновь светились золотом.
— Фешта. У меня почему-то стойкое ощущение, будто я не должен об этом говорить тебе, но… Но и в тоже время хочу тебе рассказать.
Она замерла, осознавая, что он собирается ей сказать.
— Мы… мы ограбили и полностью вырезали всю деревушку рядом с Агранском. Не сделай мы этого, мы бы умерли от голода. И не убей мы их — обрекли бы на голодную и мучительную смерть зимой, — он ссутулился, спрятал лицо в ладонях, — мне до сих пор снятся кошмары с криками жителей. Это было настоящее мародерство, мы никого не оставили в живых. Я… мне пришлось… убить… своими руками…
Больше он ничего не сказал. Его плечи задрожали, он прижал к себе колени.
Фешта слушала его тихие всхлипы, но не слышала. Ее сухие глаза устремились в пустоту перед собой.
Все из отряда вернулись в трюм через четверть часа. Возобновились разговоры. Они были редки и коротки, но все равно действовали на Фешту, словно жужжание мух над ухом. Она решила подняться наверх.
Дневная белизна ослепила ее после темноты трюма. Проморгавшись, она сделала шаг вперед и остановилась.
