– Начнем! – скомандовал начальник. – Посмотрите друг на друга. Быстро! Ну, – он обратился ко мне, – кто этот человек?
– Не знаю! – Я продолжала смотреть на незнакомца. – Не знаю!
– Кто этот человек? Кто этот человек? – вопрос повторялся раз за разом.
– Не знаю! – отвечала я неизменно.
Теперь мне стали задавать вопросы, смысла которых я вообще не понимала.
Наконец прозвучало обвинение: сотрудничество с ВИНом. Я продолжала твердить: «Не знаю! Ничего не знаю!»
Нас допрашивали по очереди. Я соображала все хуже и хуже. Что-то давило на уши, мешая слушать. Вдруг я почувствовала тошнотворный запах свечей и потеряла сознание.
Очнулась я с горечью во рту. Сквозь застилающий глаза туман различила склонившиеся надо мной лица. Значит, я все еще здесь, в госбезопасности.
– На сегодня хватит. Уведите их! – начальник удалился.
Я встала сама, без посторонней помощи. Голова кружилась, запах свечей не ослабевал. У меня забрали сумку, часы, поясок от пальто, и охранники с какими-то стертыми лицами повели меня по тем же коридорам и лестницам вниз.
В темной дежурке со мной разделались быстро. При свете единственной лампочки, подвешенной к самому потолку – да еще в металлической сетке! – записали только имя, фамилию и год рождения. На книгу падала от проволоки странная, смешная тень.
Меня втолкнули в камеру. Маленькая клетушка, освещенная так же, как дежурка, но, пожалуй, еще хуже. Воздух тяжелый, пропитанный запахом плесени и мочи.
Я села на пол у двери, боясь шевельнуться.
– Эй, малышка, иди сюда, – позвал меня хриплый женский голос. – На нарах удобнее. Пальто сними, укроешься им. Здорово они тебя обработали, ты совсем как пьяная.
Я послушно поднялась и, словно автомат, пошла на голос. Кто-то невидимый, сидевший на нижних нарах, потянул меня за руку и усадил.
– Спать хочется, – пожаловалась я шепотом.
– Спи, спи… если можешь, – ответил тот же хриплый голос.
Я сидела на нарах, поджав ноги, и заново переживала весь допрос.
– Не знаю! – крикнула я вдруг с отчаянием.
– Успокойся. Не знаешь – не надо! Тут тебя никто ни о чем не спрашивает. Закурить нету?
– Пожалуйста, курите! – пошарив в кармане, я протянула сигареты и спички.
В камере зашевелились. Только теперь я поняла, что женщин несколько. Каждая взяла по полсигареты. Все закурили.
При свете зажженной спички я разглядела свою соседку по нарам, молодую еще женщину с прямыми, черными, как смоль, волосами.
– Сколько тебе лет? Ты выглядишь совсем девочкой, – спросила Черная.
– Двадцать.
– Двадцать лет! Если б ты знала, милая моя, где я была в твоем возрасте! Что и говорить, раненько начинаешь. И угораздило же нас родиться в это проклятое время, когда весь мир с ума сходит. Сволочная жизнь!
– Тише! – прошипел кто-то словно с потолка.
Все мгновенно замолчали, потушили сигареты и застыли на своих местах. Я боялась пошевелиться. У меня онемела сначала левая нога, потом правая, казалось, в тело впиваются миллионы иголок.
Из оцепенения меня вывел какой-то шум в коридоре, шаги, хлопанье дверей.
– Подъем. Половина шестого. Они считают, что с нас хватит сна. Здесь не гостиница, – объяснила Черная.
Свет стал ярче. Щелкнул замок открываемой двери. Женщины поднялись с нар и выстроились в ряд. Вошли два охранника. Один с раскрытой книгой в руках зачитывал фамилии.
– Адамовская Мария.
– Здесь.
– Барко Янина.
– Здесь.
– Дубинская Катажина.
– Здесь, – я хотела что-то добавить, но Черная до боли стиснула мне руку, заставив замолчать.
Принесли большой кувшин черного кофе и хлеб.
Я отхлебнула несколько глотков. Хлеб застревал в горле.
– Как ты думаешь, долго тебя продержат? – спросила Черная.
– Не знаю. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я вообще не знаю, в чем дело. Меня все только спрашивали и спрашивали, пока мне не сделалось дурно. Ничего не понимаю.
– Бывает. Если тебя отпустят домой, то вызовут с вещами. Тогда оставь нам сигареты.
– Возьмите сейчас… – я полезла в карман.
– Брось, мы же не свиньи. Тебе самой они еще могут понадобиться.
Дверь открывалась часто. На входившего охранника со страхом и надеждой устремлялись все взгляды.
– Дубинская, с вещами!
– Прощайте, – я поднялась. – Вот сигареты.
Мы проделали снова тот же путь, только в обратном направлении. Лестница вверх, длинные коридоры, снова лестница вверх.
«Забыла оставить им спички! – спохватилась я дорогой. – Какая досада!»
Мне вернули сумку и часы. Я расписалась в получении и прошла в секретариат. Там дежурила другая женщина, пожилая, с усталым, осунувшимся лицом.
– Прочтите и распишитесь, – сказала она негромко.
Я прочла. Это было обязательство сохранять в строгой тайне все, что я здесь видела и слышала.
Выпустили меня в другую дверь, маленькую и незаметную. Я очутилась на Луговой улице.
– Гражданка! – грозно окликнул меня часовой с автоматом и в каске, закрывавшей пол-лица. – Проходите, здесь стоять нельзя.
Я свободна. Могу идти, куда захочу. Скорее, скорее отсюда, подальше от этого здания. Но не успела я отойти, как кто-то тронул меня за руку. Рядом стояла сгорбленная женщина, по-деревенски закутанная в большую шерстяную шаль.