– Опомнись, Катажина! Что ты несешь? Сейчас только восемь вечера. Ты что, больна?
– Время остановилось. Здесь только умирающие считают, сколько жить остается. Очень много работы.
В комнату вошел Мариан и отобрал у меня трубку.
– Алло, кто говорит? – спокойно произнес он.
Я старалась вникнуть в смысл его слов, но глаза слипались, голова наливалась свинцом. Я задремала. Так редко удавалось хоть немножко посидеть на месте.
Нам стало известно, что в домах оставалось еще много больных. Их прятали родные. Теперь они мерли как мухи, один за другим – женщины, дети и старики: смерть не разбирала.
Мне был знаком каждый камень свебодзицких мостовых. Когда идешь с носилками, надо внимательно смотреть под ноги, иначе споткнешься. И все же я вряд ли сумела бы что-нибудь рассказать об этом городе. Я видела только больных, только попавших в беду простых людей, изможденных и несчастных.
Было принято решение организовать раздачу населению муки, сахара и кое-чего еще из посылок ЮНРРА.
Так мне представился случай увидеть этих людей, этих бывших «покорителей мира», «хозяев жизни и смерти» многих миллионов, в новой роли. Они смиренно выстраивались в очередь за пайком, иногда толкались и держали себя при этом подобострастно и неестественно. Они боялись.
Как-то ко мне прибежала маленькая девочка и сказала, что ее мать лежит без сознания. Мы пришли в самое обычное жилище рабочего. Комната без окон и кухня. Нужда глядит из каждого угла. Пятеро несчастных исхудалых ребятишек растерянно смотрят на нас. Женщину мы унесли. Следовало позаботиться о детях.
– Они ведь не виноваты, – сказала я русскому врачу майору Шувину, который даже ел на ходу, ни на минуту не прерывая работы.
– Видишь ли, еще не остыли печи крематориев, и людей, спасенных из лагерей смерти, мы долго не забудем. Но дети – это дети, ты права.
– Трупы, сплошные трупы! С утра до вечера ничего, кроме трупов, – жаловалась Марианна. – Сыта по горло.
Мне не хотелось ее слушать, и я убежала.
Марианна ездила прямо по тротуарам на огромной телеге, запряженной старой подслеповатой лошадью, и собирала трупы. У лошади на шее висел колокольчик, чтобы люди, услышав звон, вытаскивали мертвых из домов. У Марианны был помощник, полупомешанный немец. Они вдвоем с утра до вечера собирали трупы и, нагрузив доверху телегу, везли их на кладбище, где пленные немцы рыли могилы и хоронили покойников.
Мы же искали живых, чтобы сделать для них все, что только можно. Когда возвращались домой, у нас уже не было ни сил, ни желания разговаривать. Даже любопытная болтушка Вися приумолкла и пользовалась каждой свободной минутой, чтобы поспать.
Каждый из нас, как только представлялась возможность, запирался где попало, лишь бы подальше от людей и от тифа. Один майор Шувин не падал духом и не терял надежды.
Я пробовала курить и пить водку. Водку пили все; говорили, что это единственное лекарство от тифа. Мне, к сожалению, она не лезла в горло.
Может, помолиться богу? Только о чем его просить? Разве он всего этого не видит? Ведь если б он существовал, больше было бы справедливости и радости на свете.
В этом страшном городке всех преследовала Марианна. В мертвой тишине резкое дребезжанье колокольчика слышно было повсюду. От этого звука негде было укрыться.
А сама Марианна, слушал ее кто-нибудь или нет, все твердила свое:
– Трупы! Одни только трупы!
Мне иногда казалось, что Марианна цыганка, хотя волосы у нее были светлые, пепельные, а глаза голубые. Цыганку она напоминала скорей своим нарядом. Она надевала несколько юбок и к тому же носила множество позвякивающих браслетов и не меньше пяти рядов бус. И ходила босиком.
Как-то она мне срочно понадобилась, и я забежала к ней домой. Жила Марианна в очень старом доме, в одной комнатушке, где не было ничего, даже печи. За водой ей приходилось ходить вниз, на первый этаж. Когда я вошла в эту комнату, у меня зарябило в глазах. На стенах живого места не было. В тесном соседстве отлично уживались фото киноактеров, открытки с романтическими пейзажами и иконки. Лампа была обернута цветной бумагой, и освещение от этого казалось каким-то неестественным, в сиреневатых тонах.
Марианна страх как этим добром гордилась. Из мебели у нее были только стол и кушетка. На кушетке гора пестрых вышитых подушек, на полу куча кустарных ковриков, ступить страшно. А на столе настоящая выставка произведений ярмарочного искусства: собачки, кошечки, фарфоровые гномики, обнаженные женщины и совы. Шкафа не было вовсе.
– Шкаф мне ни к чему, – говорила Марианна. – Вся одежда, какая у меня есть, на мне.
Никто не знал, откуда она взялась. Однажды, уже во время блокады, она пришла к Мариану и на чистом польском языке заявила:
– Надоело мне сидеть в своей дыре. Слова не с кем сказать. Может, я на что пригожусь?
Она «пригодилась» для этой страшной работы.
Эпидемия постепенно угасала. Так утверждали врачи.
Настал наконец день, когда мы довольно быстро справились с работой и вечером смогли немного передохнуть. Я присела на крылечке больницы и закурила сигарету. Прошло ровно четыре месяца со дня моего отъезда из Кальварии.
