Вот почему переезд только с родителями на новую квартиру был счастьем для всех, кроме меня. Квартиру помог добыть все тот же дядя Сеня. Это был кооператив преподавателей Консерватории в Брюсовском переулке. Через некоторое время его повысили до улицы и переименовали. Мы стали жить на улице Неждановой. Но и ее сегодня нет на карте Москвы. Улица опять превратилась в переулок, на этот раз – в Брюсов. Неподалеку была школа, в которой я проучилась с первого класса до выпускного вечера. И опять-опять… Школа стояла на улице Станиславского, теперь ее адрес – Леонтьевский переулок. Но в списке московских улиц и сейчас есть улица Станиславского (в районе Таганки, кстати, раньше Малая Алексеевская, а потом – Малая Коммунистическая). Ну точно по сказке Андерсена «О том, как буря перевесила вывески»!
Теперь к бабушкам-дедушкам я ездила в гости на одном из трех троллейбусов, ходивших по улице Горького. Вынуждена заметить, что и эта улица теперь именуется иначе – Тверская. К тому времени мамины родители переехали в отдельную квартиру, но недалеко – в Ново-Васильевский переулок. Уже без утомительных комментариев просто отмечу, что вскоре переулок стал улицей Юлиуса Фучика.
А теперь о квартире, в которой я прожила дольше всего – страшно представить, сорок лет… Надо сказать, что за пределы Садового кольца (едва ли не единственный неизменный топоним в моем рассказе) я уезжала всего на два года с мужем, свекровью и новорожденной дочкой. Муж, который тоже всю жизнь прожил в центре, всегда потом говорил: «Это было, когда мы жили на выселках, в Кузьминках». Мне было ненавистно там все, хотя квартира была новая и удобная. И путем хитрого обмена мы вернулись в родные места.
Наш дом выходил на два переулка – Скатертный (слух ласкает нетронутое имя) и Скарятинский (называвшийся тогда улицей Наташи Качуевской). Но этого мало. В квитанциях на оплату электроэнергии дом числился по улице Герцена (ныне Большая Никитская), так что за свет и прочие коммунальные услуги мы долгие годы платили по разным адресам. Старомосковская квартира со старинной фамильной мебелью и годами откладывающейся переклейкой обоев, хранящих следы когтей наших кошек-собак («После меня – хоть ремонт», – говорил муж, пресекая мои намерения) – родная и покинутая…
У дочери давно своя семья. Муж упокоился на Введенском кладбище. А я переехала. На Тверскую…
Бабушка – та, что из дома с белочкой, была рукодельницей, прекрасно шила и вязала. И часто напевала за работой:
Так и крутится, и вертится мой шар голубой… Между Горького и Герцена, между Никитской и Тверской…
«В Москве зимовка, а здесь – жизнь», – так неизменно говорил Миша, когда мы весной перебирались в свою тверскую деревню. Он много писал о деревне, больше всего я люблю его прекрасные «Путешествие по воду» и «Хождение за три леса». Для одной из наших общих книжек мы вместе написали эссе «Месяц в деревне». И заканчивалось оно так: «Рассказ о деревенской нашей жизни невозможно закончить, можно только прекратить». Не то чтобы мне нечего было теперь сказать – просто больно. Я так и не поехала в наше Устье после его ухода, а потом и вовсе продала дом со всем, что в нем было, со всем, что с радостью собирала четверть века.
Печная труба – вот что остается после пожара. В огне погибли два дома наших друзей. Да и друзей с каждым годом остается все меньше: кого уж нет, кто доживает в московских квартирах и до деревни уже не добирается. А раньше-то на мой день рождения собирались человек тридцать… Какой праздник мы устроили на десятилетие нашей деревенской жизни, украсив дом огромным плакатом: «10 лет вместе!». Вообще, праздником становились каждые выходные. Нам всегда было о чем поговорить, не лень было готовить всякие изысканные блюда. Ну и конечно, немало бутылок ставилось на стол, хотя постепенно, с годами, все меньше. Выпивали не «безыдейно», всегда находился повод. Миша не был мастером застольных речей, но у него был неизменный коронный номер. В кульминационный момент застолья он вставал и возглашал: «За нашу великую малую родину!» При этом он всегда находил какие-то неожиданные, подходящие к случаю заходы, едва ли не по-грузински пышные. И непременно кто-то говорил: «Ну собери уже книжечку своих тостов»…