Вообще-то ему был чрезвычайно несвойствен пафос. Но однажды мы ехали на машине к Волге, прямо навстречу закатным лучам. И вдруг он сказал: «Знаешь, когда я здесь, я бессмертен». Я была потрясена и попыталась свести все к нашей привычной игре цитатами, мол, как у Пастернака «И вот бессмертные на время / Мы к лику сосен причтены / и от болезней, эпидемий / И смерти освобождены». Но он почти раздраженно возразил: «Нет, я серьезно».
Лучше о забавном. Местные персонажи попадались весьма колоритные.
Растатуированный, похоже, с ног до головы (верно, сидел) пастух Боря. Зовет меня «мамочка». Потому что я таскаю для него у Миши «Беломор» и подкармливаю. Однажды он на несколько дней пропал. И прошел слух: коровы сломали поскотину, ограждавшую загон, и разбежались. Когда Боря появился, был он еще худее и чернее. Ведь стадо было совхозное. Беда. Спрашиваю:
– Поймали?
– Поймали.
– Пересчитали?
– Пересчитали.
– Ну как, все на месте?
– Одна лишняя.
Пьяница Гена, все лето бравший понемногу в безнадежный долг, вдруг пришел почти трезвый:
– Сколько я тебе должен?
Понимаю, что не стоит называть какую-то сумму, тем более что никогда не считала – а у него все равно денег нет. Вдруг вынимает тысячную купюру. Я не беру:
– Гена, это много.
Он обиженно сует мне деньги и с широким жестом:
– Купи шоколадки себе и дочке.
У него была преданная овчарка Альма, из-за которой он чуть не замерз насмерть. Свалился пьяный в сугроб, мужики хотели поднять, отвести домой, а она никого близко не подпускала. Альма умерла, и Гена говорил, запинаясь:
Сколько раз хотел завести новую собаку. Было у меня такое По-полз-но-ве-е-ние.
Он вообще любил сложные слова, употреблял их смешно, произносил всегда по слогам и растягивая гласные. Однажды сказал, что его уговаривают бросить пить, предлагают полечиться, но не у врача, а у какого-то хе-ра-се-енса.
Молочница Таня уговаривает выпить самогонки.
Я: Спасибо, я за рулем, да и не пью.
Она: Что значит – не пью? Ну выпьешь – и будешь пить.
Наше последнее деревенское лето, за полгода до Мишиной смерти, было непростым. Он уже жил на аппаратах, не мог дойти до леса и с трудом до ближайшей рощи. Я установила генератор на случай отключения электричества. Меня спрашивали, не страшно ли мне с таким больным в этой глуши. И я совершенно убежденно и с полным спокойствием отвечала: «Нет, не страшно. Здесь он бессмертен».
У нас с няней было немало секретов. Всегда строго исполнявшая приказы «хозяев», в каких-то неожиданных вопросах тетя Паня вставала на мою сторону. Как я теперь предполагаю, чаще всего это касалось еды, потому что, наголодавшись всласть (как это ужасно написалось, но не стану поправлять), она с неким благоговением относилась к моим прихотям. Няня сквозь пальцы смотрела, как я таскала из родительских карманов мелочь, и разрешала есть мороженое на улице, когда нас отправляли надолго гулять и мы оказывались в безопасном отдалении от дома. Игнорируя распоряжения насчет возможной «заразы», тетя Паня заходила со мной «погреться» в самые интересные магазины, каковыми, на мой тогдашний взгляд, являлись галантереи, нынче повсеместно исчезнувшие, а тогда попадавшиеся в центре Москвы на каждом шагу. Меня влекло туда изобилие и разнообразие мелких предметов не всегда понятного назначения, которые можно было разглядывать, попросить посмотреть поближе, взять в руки и придумывать, для чего они могут понадобиться в моем детском хозяйстве.
Под тем же предлогом «погреться» тетя Паня впервые привела меня в церковь, благо, действующий храм – редкость в моем детстве – был буквально через два дома, знаменитая церковь Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Было странно, немного боязно, и нестерпимо хотелось поделиться впечатлениями с родителями. Но тетя Паня строго-настрого запретила говорить кому бы то ни было о нашем походе под угрозой больше никогда его не повторить. И я молчала. Конечно же, я знала об Иисусе Христе, но главным образом как о персонаже литературном и живописном. Бог был для меня абстрактным понятием: что-то несомненно всемогущее, но выдуманное, вроде джиннов из восточных легенд или волшебников и фей из сказок братьев Гримм. Тетя Паня немногое могла добавить к моим знаниям, но когда мы ложились спать (а она укладывалась на раскладушке почти вплотную к моей кровати), я громким шепотом мучила ее вопросами, и наконец она пообещала, что ее подружка, служившая домработницей на пятом этаже, тетя Поля, принесет мне самую настоящую молитву, чтобы я ее выучила и могла прочитать наизусть в церкви.