«Ни один человек в мире не обогатился обсуждениями. Только встречей с реальностью, с правдой, добром, красотой… Что такое счастье? Это жить вот так, как мы живем сейчас с Л., вдвоем, наслаждаясь каждым часом (утром – кофе, вечером два-три часа тишины и т. д.). Никаких особенных “обсуждений”. Все ясно и потому – так хорошо!»
Вопрос стоит так. Одно из двух:
– Как, с кем-то жить? Ведь он будет мешать мне пить мой утренний кофе!
Или же:
– Мы будем вместе жить. И будем вдвоем пить утренний кофе!
Сила интонации – меняет все.
Долгое счастье, дарованное мне в семейной жизни, ничем нельзя измерить…
* * *«Я многое могу, сделав усилие памяти, вспомнить; могу восстановить последовательные периоды и т. д. Но интересно было бы знать, почему некоторые вещи (дни, минуты и т. д.) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. При этом важно то, что обычно это как раз не “замечательные” события и даже вообще не события, а именно какие-то мгновения, впечатления. <…> Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон, и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал в Великой Субботе, а через нее – в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, – в сущности, всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье…Что такое молитва? Это память о Боге, это ощущение Его присутствия. Это радость от его присутствия. Всегда, всюду, во всем».
Вот это самое «Всегда, всюду, во всем» важнее, но и куда труднее, чем специально выделенное время для молитвы или посещения храма. Формальная церковная жизнь – уловка, с помощью которой люди находят легкий путь, самооправдываясь, что они-де воцерковлены. И спокойно можно прикрыться необходимостью идти в храм и не пойти к больному, к старому, не помочь кому-то. Это вроде как в пост мяса не есть, а водку пить.
* * *«Церковность» должна была бы освобождать… Вместо того чтобы по-новому принять самого себя и свою жизнь, он [человек] считает своим долгом натягивать на себя какой-то безличный, закопченный, постным маслом пропахший камзол так называемого “благочестия”. Вместо того чтобы хотя бы знать, что есть радость, свет, смысл, вечность, он становится раздражительным и узким, нетерпимым и очень часто просто злым и уже даже не раскаивается в этом, ибо все это от «церковности».
Постные лица в храме, та «особость», на которой часто ловлю и себя, раздражаясь – из одного корня. Радость и свет, которые в быту должны переплавляться в терпимость, доброжелательность и порыв к помощи ближнему на уровне инстинкта.
* * *