Отец Разноглазки неторопливо пристраивает пакет на пол у стены. Бутылки снова отзываются задорным перезвоном. Я морщусь, и это не ускользает от его пристального взгляда. Хмыкает. Чиркает зажигалкой и глубоко затягивается.
Я неосознанно сжимаю руки в кулаки. Пытаюсь справиться с волной гнева и отвращения. Эмоции такие сильные, что даже виски ломит. Если бы он только дал мне повод, я бы его ударил. Чувствую, что он это понимает. И откровенно забавляется моими яркими подростковыми чувствами. Не воспринимает меня всерьез.
Осторожно захлопывается дверь, я слышу, как мягко идет Мальвина по коридору. Поворачиваюсь, чтобы поймать ее растерянный взгляд. Увидеть, как стремительно она бледнеет. Молча указываю на ботинки в ее руках. Она присаживается и быстро обувается, бросая на отца затравленные взгляды снизу вверх.
Я вызываю лифт. Беру Лану за руку и веду за собой.
– А вы куда? – спрашивает ее отец с издевкой.
Я отвечаю за нее:
– Гулять.
– Не нагуляйте там, – усмехается, выдыхая дым в сторону. – Пока, Лана.
– Пока, пап.
Двери закрываются, и мы уезжаем. Я смотрю на Мальвину и понимаю, что ее трясет. Крупная дрожь бьет все ее хрупкое тело. С большой осторожностью прижимаю ее к себе. Говорю:
– Все будет хорошо. Тише, Разноглазка, тише.
Она мотает головой и мелко-мелко вздрагивает. Мне так больно за нее, просто выть хочется!
Мы приезжаем на первый этаж, и я обхватываю Лану крепче. Приподнимаю и выношу из лифта. Стоим в подъезде еще минут двадцать, и она, наконец, успокаивается. Все это время обнимаю ее, глажу по волосам, бормочу что-то ласковое, особо не разбираясь, какие именно слова произношу.
Она затихает, и я спрашиваю:
– Порядок?
Она поднимает на меня свои волшебные глаза и произносит ровным тоном:
– Кир, все очень плохо.
– Почему? Тебе запрещено встречаться с парнями?
Мальвина прислоняется лбом к моей груди и невесело смеется:
– Мне запрещено все. Нет, прямого запрета не было, если ты об этом. Я просто знаю. Чувствую. Что он этого так просто не оставит.
– Черт, Лана, извини.
Она резко вскидывает голову:
– Не говори глупости. Тебе не за что извиняться. Во-первых, ты совсем не виноват. Во-вторых, это все только мои проблемы.
Я обхватываю ее лицо ладонями и говорю грубее, чем собирался:
– У тебя теперь нет только твоих проблем, поняла?
Она кивает. Я наклоняюсь ниже и мягко касаюсь ее губ. Но очень быстро поцелуй из нежного становится почти отчаянным. Как будто в этом физическом контакте видим единственную возможность выжить.
Когда наконец отрываемся друг от друга, я спрашиваю:
– Что хочешь делать сегодня?
Мальвина улыбается. Искренне и светло:
– Хочу сделать вид, что сегодня обычный день. Забрать пацанов и пойти в кино. Держаться за руки, целоваться. Съесть что-нибудь вкусное. Жить.
И мы так и поступаем. Перехватываем парней, идем к торговому центру, но Лана вдруг говорит:
– Мальчишки! Смотрите, на горке никого.
Глядим на нее недоуменно, а она отвечает нам каким-то хитрым взглядом. Взмахивает рукой, указывая направление, и выдает:
– Или что, боитесь? Что кто-то запалит адскую четверку за неподобающим занятием?
– Адскую четверку? Так ты нас называешь, значит? – переспрашивает Малой.
Мальвина ничуть не смущается:
– Именно. У меня для вас есть много прозвищ, но так – чаще всего.
Бус наклоняется, загребает снег руками и швыряет его в Разноглазку, она с визгом отпрыгивает, а он радостно гогочет. Кричит ей:
– Ты нас на слабо не бери, киса. Мы эту игру придумали!
А я говорю:
– Кто последний до горки, тот посуду у Белого моет, – и сам подрываюсь с места, поскальзываясь на заледеневшем асфальте. По топоту, пыхтению и смеху за спиной понимаю, что два раза им повторять не надо. Несемся наперегонки, выдавая по ходу какие-то звериные звуки. Ухаем, кричим, заводим друг друга. Худой и высокий Белый прибегает первым, но не удерживает равновесия, с размаху шлепается на задницу и тут же катится вниз. Мы ржем над этой комичной картиной, почти задыхаясь.
Строимся паровозиком и на ногах едем к Диману, вцепившись в куртки друг друга. У подножия горы, конечно, падаем. Возимся в снегу, смеемся.
Малой требует:
– Встаньте, черти! Все кости мне переломаете! Мальвина, ты можешь остаться.
Ловит мой бешеный взгляд и взрывается хохотом:
– Шутка! Чувство юмора имеется, Гильдия?
– Имеется, – ворчу, поднимаясь и помогая Разноглазке. – Знаешь, что еще иметься может за такие шутки?
– Догадываюсь, – радостно скалится этот дурак.
– А кто последним-то прибежал? – интересуется Белый.
– Лана.
– Ой, Мальвина, придется тебе посуду мыть. Переживешь как-нибудь?
– Ага. Не знаю только, как пережить то, что вы такие идиоты.
Раскрасневшаяся, она звонко смеется. Живет. Сейчас живет, на полную катушку, как и хотела. Моя удивительная девочка.
Мы забиваем на киносеанс и долго катаемся с горки. Боремся, валяемся в снегу, громко смеемся. Я чувствую такое одуряющее счастье, что на пару часов напрочь забываю обо всем. На задний план отходят и родители, и вся моя жизнь. Есть только эта горка, мои друзья, мой Кир. Мое счастье.
