— Их занял отдельный саперный батальон, господин капитан, — сообщил Митман, покончив с куском хлеба и почувствовав себя бодрее после утомительной дороги. — Дело в том, что этот участок командир дивизии определил как совершенно непригодный для наступления. Дороги, которые ведут к лесу, как вы видели, очень плохие, а в лесу еще хуже. Там много болот. Концентрация большой группы войск с тяжелой техникой, и особенно в период осенних дождей, на всем этом участке невозможна. А у ваших войск, с которыми имел дело наш полк, позиции гораздо выгоднее, а для обороны просто хороши. У ваших здесь проходит гряда высот. Так вот, когда стало ясно, что продолжать наступление на этом участке не имеет смысла, наш полк, как понесший потери, сняли и отвели в тыл, а здесь временно поставили саперный батальон. Исключительно для охраны участка. Концентрация же войск для новых боев, как я уже говорил вам дорогой, происходит гораздо севернее этого леса.
— Значит, здесь стык двух дивизий?
— Совершенно верно, господин капитан.
Озеров с трудом натягивал сапоги.
— Теперь вам должно быть ясно, господин капитан, — продолжал тем временем Митман, — что я не могу вести вас дальше? Пленных, направляемых для разных целей в передовые части, приводят обычно в расположения штабов. Только после этого они могут быть под особым конвоем пропущены дальше, к передовой линии. Я же, по вполне понятным причинам, не могу являться в штаб саперного батальона, да и вам, мне кажется, делать там нечего. Здесь вы должны пройти сами. И я сразу предупреждаю: хотя батальон и сильно рассредоточен, но вам, конечно, не избежать перестрелки.
Озеров слез с повозки.
— Мне все ясно, — сказал он. — Где ваши солдаты?
Подошли пленные гитлеровцы.
— Так вот, — заговорил Озеров, все еще что-то оправляя на себе и ощупывая свои карманы, — вы сделали свое дело и теперь должны…
— Господин капитан! — дернулся Митман.
— Не перебивать! Не люблю! — И Озеров продолжал тихонько: — И теперь должны убедиться, что у русского офицера — твердое слово. Когда мы пойдем отсюда дальше, вы останетесь на месте. Вы будете свободны. Только сейчас же сдайте оружие.
Один немецкий солдат, невысокого роста, выступил из темноты и, обращаясь к Озерову, быстро заговорил:
— Я не желаю идти обратно, господин капитан. Разрешите мне следовать с вами и дальше?
— Дальше? В плен?
— Да, господин капитан! Я всегда относился сочувственно к вашей стране и был о ней другого мнения, чем наши наци. И я решительно против этой войны.
— Как ваше имя?
— Ганс Лангут, доменщик из Рура.
— Хорошо! — согласился Озеров. — Вы пойдете с нами.
В темноте раздались голоса других солдат:
— Я тоже хочу заявить о своем желании…
— Теперь нам лучше идти вперед, чем назад.
— По крайней мере, мы останемся живы.
Рудольф Митман некоторое время стоял молча.
— Да, все это очень странно, но они правы, — сказал он наконец. — Нам возвращаться нельзя. Нас завтра же, конечно, расстреляют. А ведь вы, господин капитан, даете слово, что нам будет сохранена жизнь?
— Да. Как всем пленным.
— О, я верю! — воскликнул Митман. — Мы идем с вами.
— Отлично! — Озеров незаметно усмехнулся в темноте. — Петя, прими и уложи оружие, а пленных сдай в распоряжение комбата Журавского.
Подошел комиссар Яхно. Всю дорогу он, по договоренности с Озеровым, шел замыкающим в колонне, а когда полк остановился на привал, расставил дозорных, лично роздал с одной повозки старшинам рот остатки хлеба, потом, переходя от дерева к дереву, беседовал с солдатами. Отыскав теперь Озерова, он крепко пожал ему руку — молча поздравил с успехом необычайного рейда и сразу же потащил от повозки.
— Отойдем немного.
— Ходок вы неутомимый, — сказал Озеров.
Узнав о всех новостях, Яхно загорелся.
— Теперь я пойду первым, да?
— Как хотите, Вениамин Петрович.
— Знаешь, дорогой, я не могу тащиться позади! — сказал комиссар горячо. — Я понимаю, что иногда это, как вот сегодня, тоже очень важно. И все же не могу. У меня изныла вся душа. Как это трудно — тащиться позади всех!
Неожиданно начали меркнуть звезды. Легкой хмарью затягивало небо. С запада опять подступали дожди. Из далекой, непроглядной вышины донесло заупокойный вой моторов: немецкие самолеты тянулись на бомбежку к Москве.
Солдаты разобрали с повозок оружие.
Озябнув, Андрей пробудился за час до рассвета и сразу понял, что полк собирается в путь. Мимо сновали фигуры солдат, слышались приглушенные команды. У повозки шепотком, но возбужденно разговаривали Умрихин и Дегтярев:
— Пройдем, Иван, не тужи.
— Эх, Сема, пройти бы! Ты где пойдешь?
— В правой группе прорыва.
— Шел бы в колонне!
— Не могу. Мне с немцами попрощаться надо.
К повозке еще подошли люди. Один наклонился над Андреем, потрогал его рукой.
— Ну как, Лопухов? Не полегче тебе?
Андрей узнал голос капитана Озерова.
— Товарищ капитан! — с трудом выговорил Андрей, чувствуя, как что-то давит горло. — Не бросайте меня, ради бога!
