Тем временем наука в затруднении. Научные исследования стали такими сложными и требуют такого оборудования, что только государство или очень богатый покровитель могут оплатить их, а на практике это означает: бескорыстному поиску мешают требованием результата, который оправдал бы затраты, и ученый превращается в шоумена. Кроме того, чтобы воплотить идею в реальность, нужен огромный штат технических работников, администраторов, и их тоже называют учеными. И все же, как пишет профессор Ланселот Хогбен[2] (один из немногих ученых, работающий в фундаментальных науках, обладающий достаточными познаниями в истории и других гуманитарных дисциплинах, чтобы объективно видеть ситуацию), они всего-навсего "спутники" - карьеристы, оппортунисты, чиновники. Некоммерческие благотворительные учреждения, подобные "Nuffield Foundation", говорит он, не менее своевольны по отношению к ученым, чем финансовая служба правительства. Кстати, чистая математика - едва ли не единственная наука сегодня, не имеющая отношения к коммерции. Более того, корпус научных знаний, например в праве, стал таким громоздким, что ученые стали совершенно невежественными в каких бы то ни было областях, кроме своей, да и в ней не успевают следить за всеми публикациями и принимают на веру многое из того, что надо проверять. Сидящий на Зевсовом троне Аполлон-организатор, несомненно, начинает не доверять своим министрам, уставать от своих придворных, своих регалий, своих царских обязанностей, и система правления сбивается от сверхорганизованности. Он уже жалеет, что до такой степени увеличил свои владения, и уступает дяде Плутону и его единокровному брату Меркурию часть обязанностей, не смея ссориться с ними из боязни худшего и даже делая попытку переписать конституцию с их помощью. Богиня иронически ухмыляется, глядя на него.
Это "прекрасный новый мир", над которым посмеялся Олдос Хаксли - поэт, ставший философом. А что предлагает он сам? В "Perennial Philosophy" он рекомендует священный мистицизм небытия; женщина появляется лишь как символ подчинения души творческой страсти Бога. Запад, пишет Хаксли, приходит в упадок, потому что его религиозные чувства слишком долго были связаны с политическим идеализмом или погоней за удовольствиями. Теперь Запад должен оглянуться на Индию, чтобы она научила его суровой дисциплине аскетизма. Вряд ли существовало что-то известное индийским мистикам и неизвестное Хони, рисующему круги[3], или другим ессейским терапевтам, с которыми был близок Иисус, или магометанским мистикам. Однако говорить о мистическом слиянии Дальнего Востока и Дальнего Запада модно, и мистер Хаксли поэтому предпочитает изображать из себя приверженца учения Рамакришны, одного из самых известных индийских мистических течений современности.
Рамакришна, тем не менее, весьма занятная фигура. Он жил в Дакшинесваре, что на берегу Ганга, рядом с храмом Белой Богини Кали, а в 1842 году в возрасте шести лет, увидев красоту журавлиной (ее птицы) стаи на фоне туч, упал в обморок. Поначалу он с истинно поэтическим энтузиазмом посвятил себя поклонению Кали, подобно своему предшественнику Рампрасаду Сену (1718-1775), но став взрослым, позволил себя соблазнить: ученые брамины неожиданно объявили его инкарнацией Кришны и Будды и уговорили его стать ортодоксальным святым. Ну, он и стал святым аскетом привычного типа с преданными ему учениками и проповедью нравственности, опубликованной посмертно. Ему повезло жениться на женщине одних с ним взглядов, которая, согласившись воздерживаться от физической близости, помогла ему своей жизнью проиллюстрировать возможность чисто духовного союза полов. Хотя ему было ни к чему объявлять войну Женщине, как это сделал Иисус, он мученически старался "развеять видение Богини", чтобы достигнуть максимального блаженства самадхи, или единения с Абсолютом, ведь Богине, которая одновременно завлекала в ловушку и освобождала физического мужчину, как он считал, не было места в отдаленных эзотерических Небесах. Позднее он попытался доказать на опыте, что христиане и магометане тоже могут обрести подобное же блаженство: сначала он обратился в христианство и слушал католическую литургию, пока ему не явился Иисус Христос, а потом сделался мусульманином и узрел Магомета - результатом обоих опытов было самадхи.
