Я поднял на него глаза, но он был словно вне фокуса, как на снимке с наложением, где наслаиваются смазанные образы разных людей.
— Нет, — ответил я. — Просто аппетит что-то пропал.
Мне хотелось, чтобы он ушел. Я не мог смотреть в его лицо: казалось, что оно медленно разлагается.
Когда я выходил из ресторана, по тротуару сновали тараканы; а остатки тех, кому не хватило прыти увернуться от людских ног, лежали замертво, и ими уже торопливо кормились набежавшие муравьи. Я, как будто очнувшись, поймал себя на том, что бреду по безлюдным улицам, наблюдая молчаливый театр теней — людских жизней, сокрытых за глухими шторами в окнах нижних этажей. Я скучал по Рэйчел и хотел, чтобы она была со мной. Как ей там уживается с «Клан-киллером», он же «Черная смерть»? Ну, Луис, удружил. Нашел, кому довериться: подогнал единственного типа, который бросается в глаза еще больше, чем он сам. Но теперь на душе за Рэйчел хотя бы не так тревожно.
Однако непонятно, какая здесь от меня может быть польза Эллиоту. Да, вызывает любопытство тот тюремный капеллан, что дал Атису Джонсу ножик-распятие. Хотя в целом ощущение такое, будто я от всего происходящего смещаюсь, дрейфую куда-то в сторону; что я так и не нашел еще способа пробиться сквозь поверхность и исследовать глубины внизу, и у меня по-прежнему вызывают сомнение превозносимые Эллиотом способности той пожилой четы островитян и их сына сладить с ситуацией, если что-то, неровен час, стрясется. Я набрел на телефон-автомат и позвонил в тот «безопасный» дом. Трубку взял старик и сообщил, что все в порядке.
— Да вы так уж не волнуйтеся, что ля, — сказал он. — Паря тот, он дры'нет.
Я поблагодарил и собирался повесить трубку, когда старик добавил:
— Паря ваш казал, што дева'у ту не убивал, а токо так, свиданки-'улянки.
Мне пришлось дважды переспросить, прежде чем я понял:
— Он сказал, что ее не убивал? Вы с ним об этом говорили?
— А'а. Говорит, как убить, если любовь у их? Пальцем не тро'ал.
— Что-нибудь еще он сказал?
— Боится он. Боится до смерти.
— Чего он боится?
— Полиции. Женщины.
— Какой женщины?
— Старики бают, там ночью 'уляет дух, по Кон'ари. Женщина 'одит, бедоносица.
— В смысле, по Конгари ходит дух женщины?
— А'а.
— И эту женщину видел Атис?
— Толком не наю, но наверно. Чую.
— Вы знаете, кто она?
— Не-а. Толком не знаю, но 'одит около по'оста.
Погост. Кладбище, стало быть.
Я попросил его выведать у Атиса еще что-нибудь: парень знал наверняка больше, чем мне рассказал. Старик обещал попробовать, оговорившись, впрочем, что он не ясновидящий.
Сейчас я находился во французском квартале, где-то между Митинг-стрит и Ист-Бэй. Слышался отдаленный шум транспорта, иногда перемежающийся возгласами ночных гуляк, однако вокруг меня было безлюдно и тихо.
И тут, проходя мимо Юнити-элли, я неожиданно заслышал пение. Детский, очень приятный голос напевал старую песню Роба Стэнли «Devilish Mary». Судя по всему, всей песни ребенок не знал или просто повторял полюбившуюся ему часть, эдакий припевчик в конце куплета:
Песня прервалась, и из смутно освещенной фонарями домов аллеи показалась девчушка.
— Эй, мистер, — окликнула она, — огоньку не найдется?
Я остановился. На вид девчушке было лет тринадцать-четырнадцать; она была в коротенькой обтягивающей юбчонке, без чулок. Голые ноги бросались в глаза своей белизной, а из-под короткой черной маечки вызывающе проглядывала талия с пупком. Глаза на бледном лице были в обводах косметики, а густо размалеванный помадой рот смотрелся эдакой алой раной. Несмотря на туфли со шпильками, ее рост можно было назвать лишь средним, да и то с натяжкой. Каштановые растрепанные волосы частично закрывали лицо. Девчушка, развязно согнув в колене ногу, прислонилась к кирпичной стене. Темнота вокруг нее плыла пятнами, как будто она стояла под залитым лунным светом деревом, ветви которого медленно шевелил ночной ветерок. Девочка казалась странно знакомой: так бывает знакомой детская фотография, на которой угадываются черты женщины, выросшей из ребенка. Как будто я вначале увидел женщину, а теперь в ней проступал ребенок, которым она когда-то была.
— Не курю, — сказал я, — извини.
Постояв-поглядев еще несколько секунд, я тронулся с места.
— Ты куда? — окликнула она. — Побаловаться хочешь? У меня тут есть одно местечко, пойдем?
Девчушка шагнула вперед, и я понял, что она даже младше, чем мне поначалу показалось; хорошо, если ей хотя бы годков одиннадцать. Вместе с тем в голосе этой малолетки было что-то такое, что придавало ей возраста. Причем изрядно.
Она открыла рот и облизнулась. Зубы у нее в тех местах, где уходили в десна, были с зеленинкой.
— Сколько тебе лет? — спросил я.
