— А ты сколько б дал? — переспросила она насмешливо и вильнула бедрами с якобы похотливым намеком. Легкий дребезг в голосе стал еще отчетливей. Правой рукой она махнула в сторону аллеи: — Пойдем, а? Там для нас местечко есть. — Положив ладошку на подол, она начала медленно его приподнимать. — Я тебе ща такое покажу…
Видя, что я тронулся в ее сторону, девчонка заулыбалась шире, но тут же застыла, когда я схватил ее за руку.
— А вот мы сейчас с тобой в полицию, — объявил я. — Там тебе помогут поразвлечься.
Рука на ощупь показалась странной: не твердая, а какая-то рыхлая, как тело в процессе разложения. При этом от нее исходил палящий жар, как от проповедника в камере. Изнутри.
Зашипев, девчонка с удивительной силой и ловкостью вырвала руку.
— Не трогай! — прошипела она. — Ишь, нашел дочку!
Какую-то секунду я стоял не двигаясь, лишившись даже дара речи. Девчонка бросилась бежать по узкой улице; я припустил следом. Думал, что настичь ее не составит труда, но она, прибавив ходу, оказалась от меня метрах в пяти, а там и в десяти — причем без каких-либо видимых усилий, как будто кто-то с регулярным интервалом вырезал из кинопленки решающие кадры. Вот она оставила позади пустующий «Макдоналдс»; вот, неуловимо метнувшись, приостановилась уже неподалеку от Ист-Бэй, чего-то ожидая.
За спиной у нее выплыл из темноты «кадиллак купе де виль» с побитым передним бампером и звездообразной трещиной в углу затемненного лобового стекла. Возле девчушки открылась задняя дверца, откуда маслянистым пятном на тротуар словно пролился темный свет.
— Не ходи туда! — выкрикнул я. — Не садись!
Повернув голову, она посмотрела в салон машины, после чего опять обернулась ко мне — с улыбкой, какая-то зыбкая; десен не видно, а зубы словно желтоватые камешки.
— Пойдем, — позвала она. — У меня есть местечко для нас.
Она забралась в автомобиль, и тот отъехал от обочины; через какое-то время его габаритные огни истаяли в ночи. Но прежде чем дверца захлопнулась, из салона машины выпали какие-то тени — комочками грязи на тротуар. На моих глазах комочки, придя в движение, напустились на большого таракана; вот уже они ползают по его туловищу, кусая голову и подбрюшье, чтобы обездвижить и затем сожрать. Встав на колени, на спине одного из них я четко различил напоминающий скрипку узор.
Пауки-затворники. Таракана покрывали именно они.
Меня пробила тяжелая дрожь; внутренности сдавила судорога. Борясь с волнами тошноты, я калачиком лежал у стены. Во рту противно ощущалась утятина; еда грозила пойти верхом. Я глубоко вдыхал и выдыхал, склонив голову. Наконец, восстановив способность передвигаться, я поймал на Ист-Бэй такси до отеля.
В номере я похлебал воды из-под крана, плеская ею также в лицо. У меня подскочила температура. Недужный, пылающий, я попробовал смотреть телевизор, но цвета казались нестерпимо едкими, и я выключил его прежде, чем пошел блок ночных новостей, начавшийся с убийства троих мужчин в баре возле Каины, штат Джорджия. Я в это время лежал, раскинувшись, на кровати и пытался заснуть, но забыться мне мешал жар — хотя кондиционер был включен на максимум. Я то вплывал, то выплывал из сознания, толком даже не понимая, сплю или бодрствую. И тут я услышал стук в дверь, а подойдя, увидел в глазок ту девчушку в черном. Перемазанная помадой, она ждала.
Пытаясь открыть дверь, я поймал себя на том, что держусь за хромированную ручку «кадиллака купе де виль». Как только дверца, щелкнув, открылась, в нос мне ударило запахом гниющего мяса.
Внутри стояла непроглядная тьма.
К мотелю они подъезжали по отдельности: вначале высокий афроамериканец в «лумине» позапрошлого года выпуска, затем — попозже — невысокий белый. Каждый взял себе стандартный номер с двумя кроватями, на разных этажах — темнокожий на первом, белый на втором. Друг с другом они не контактировали (и не будут вплоть до отъезда завтрашним утром).
У себя в номере белый тщательно проверил, нет ли на одежде следов крови; их не оказалось. Убедившись, что одежда чиста, он скинул ее на кровать и встал, нагой, у зеркала в небольшой ванной. Он медленно повернулся кругом, слегка при этом морщась, и оглядел шрамы на спине и на бедрах. Долго их созерцал, водя задумчивым взглядом по рисунку швов на коже. При этом его лицо было бесстрастным, как будто он смотрел не на собственное отражение, а на некий сторонний объект, который, судя по всему, жестоко пострадал и теперь носит на себе отметины не только психологические, но и физические. Однако этот человек за стеклянной поверхностью, собственно, им не является. Он-то сам как раз цел и невредим, без малейшего изъяна от чужого насилия, и стоит только свету в комнате померкнуть, он отойдет, оставит этого, который со шрамами, в зазеркалье, помня лишь выражение его глаз.
Он еще немного потешил себя фантазиями и, осмотрительно завернувшись в чистое полотенце, пошел под уютное мерцание телевизора.
