— Тебе никогда не доводилось сталкиваться с Эрлом Ларуссом-младшим?
— Нет, никогда.
— А с Лэндроном Мобли?
— Я слышал, он меня ищет, но пока не нашел.
— А зачем он тебя ищет, не знаешь?
— Чтобы глотку порвать, зачем же еще. А иначе для чего собаке Эрла-младшего меня вынюхивать?
— Мобли работал на Ларусса?
— Работать не работал, но когда им надо было обтяпать какое-нибудь грязное дело, они всегда обращались к нему. У Мобли и друзья есть, сволота еще похуже, чем он.
— Кто именно?
Слышно было, как Атис сглотнул.
— Ну, этот, — произнес он. — Еще по телевизору показывают… Куклуксклановец. Бауэн.
В ту ночь, далеко на севере, сцепив под затылком руки, лежал у себя в камере Фолкнер и вслушивался в ночные звуки тюрьмы: храп на все лады, возню и вскрики во сне, поступь охраны, сдавленные рыданья. Поначалу они не давали заснуть, но он быстро приноровился — научился их игнорировать, в крайнем случае принимая за фоновый шум. Теперь проповедник не мучился бессонницей, только этой ночью он не спал. Его мысли были не здесь — с той самой поры, как вышел на волю человек по имени Сайрус Нэйрн.
Фолкнер не шевелился на своей койке. Он ждал.
— Уберите! Уберите их с меня!
Тюремный охранник Дуайт Энсон очнулся у себя в постели среди сбитых, всклокоченных простыней; подушка под ним намокла от пота. Он вскочил с кровати, расцарапывая кожу в попытке стряхнуть тварей, карабкающихся у него по груди. Рядом его жена, Айлин, потянулась и включила бра.
— Боже! Дуайт, да что с тобой? — сокрушенно спросила она. — Опять, что ли, снится?
Энсон, глотнув пересохшим горлом, пытался унять сердцебиение, но при этом безудержно вздрагивал, чеша себе почем зря голову и руки.
Надо же, опять тот же сон, вторую ночь кряду: как будто по нему кишмя ползают, кусают пауки, а он лежит связанный в грязной ванне где-то посреди леса. Изжаленная кожа начинает гнить и отпадать кусочками, оставляя сероватые рытвинки. И все это время на него откуда-то из тени взирает странный человек — изможденный, с рыжими волосами и тонкими длинными пальцами, белыми-пребелыми. Человек этот явно мертв: лунный свет освещает изуродованный череп, кровь на лице. И вместе с тем он с нескрываемым, поистине живым вожделением смотрит, как его питомцы кормятся своей беззащитной жертвой.
Энсон упер руки в бедра и яростно потряс головой.
— Да ложись ты уже спать, Дуайт, — устало взмолилась жена, но он не сдвинулся с места, и она, секунду-другую подождав, с разочарованным видом повернулась к нему спиной и притворилась спящей.
Энсон потянулся к ней, но передумал. Гладить ее не хотелось. А той, которую хотелось, не было.
Мари Блэйр позавчера исчезла, когда шла домой с работы, из закусочной. Пропала, и ни слуху ни духу. Энсон какое-то время втайне ждал, что к нему с расспросами нагрянет полиция. О его отношениях с Мари никто не знал, да и знать не мог, хотя нельзя было сбрасывать со счетов, что она проболтается кому-нибудь из своих подружек-дурочек, которые, если полиция к ним наведается, переведут стрелки на него. Однако пока было тихо. Жена чуяла, что Энсон ходит сам не свой, но ни о чем не спрашивала; оно и к лучшему. Тем не менее из-за девчонки он переживал. Хотел, чтобы она вернулась — понятно, не только ради того, чего ему от нее надо, но и так, вообще.
Оставив неподвижную жену, Энсон спустился на кухню. Лишь открыв дверку холодильника, где стояло молоко, он ощутил вдруг спиной приток прохладного воздуха и почти одновременно услышал, как стукнула по косяку дверная сетка от комаров.
Кухонная дверь была распахнута — может, ветер? Хотя откуда. Айлин укладывалась после него, а она обычно проверяет все замки на дверях. Уж кто-кто, а супруга у него не из забывчивых. Странно, почему они не услышали стука раньше; Энсон всегда спал чутко и просыпался от малейшего шороха. Он аккуратно поставил пакет молока и вслушался: в доме тихо, ни звука. Лишь снаружи доносились шептание ветра в деревьях и отдаленный шелест машин.
Наверху в тумбочке Энсон держал «смит-вессон». Может, сходить взять? Да ладно. Вместо этого он вынул из подставки нож для разделки мяса и, прошлепав к двери, посмотрел направо-налево: не караулит ли кто снаружи. Конечно нет. Тогда Энсон вышел на крыльцо и оглядел пустой двор. Впереди был аккуратный газон, обсаженный деревьями, чтобы дом не был виден с дороги. Светила луна, подчеркивая линии дома, придавая ему очертания замка.
Энсон ступил на траву.
У ступеней крыльца кто-то поднялся; его поступь скрадывалась шумом ветра, а силуэт — черной тенью дома. Энсон не улавливал его присутствия вплоть до того момента, когда он был схвачен за руку, а по горлу одновременно полоснуло что-то нестерпимо острое; с приступом боли он увидел, как в ночной воздух жгутом метнулась его кровь. Нож выпал, рука теперь бессмысленно прикрывала рану на шее. Затем подкосились ноги, и он рухнул на колени, а кровь пошла медленней, словно оттягивая момент кончины.
