Он обернулся, и при виде Губерта его словно опаленные глаза засквозили светом.
— Ты теперь на Белой Дороге, брат, — сказал он вполголоса. — Взгляни же, что ждет тебя там.
Он отстранился, и к Губерту пролегло то свечение, а вместе с тем приблизилась и голова девушки — мятущаяся, с закрытыми глазами и срывающимся с губ немолчным стенанием: «Н-н-н-н…»
Ее глаза распахнулись, и Губерт вперился в них и в отразившееся где-то глубоко чувство собственной вины — а потом почувствовал, что падает, падает прямо на чисто вымытую плитку, навстречу своему собственному отражению.
Падает, падает на Белую Дорогу.
Там его позже и нашли — в душе, с ушибленной до крови при ударе о кафель головой. На вызов пришел врач, ощупал, расспросил, нет ли у Губерта приступов головокружения и как обстоит дело со спиртным и что, может, имеет смысл лечь в стационар, если возьмут. Губерт поблагодарил, после чего собрал манатки и покинул ночлежку. Человек с оливковой кожей (мулат?) успел уже уйти, и Губерт его больше не видел, хотя первые дни то и дело оглядывался и даже временно перестал спать на кладбище, переместившись на улицы и аллеи, поближе к живым.
Но потом на кладбище он вернулся. Это его место, ну а что до того видения в душевой, так оно, во-первых, подзабылось, а во-вторых, мало ли что может примерещиться с устатку, да от выпитого, да еще и с температурой: вон как его лихорадило накануне.
Иногда Губерт ночует вблизи семейного захоронения Столлов, где скульптура женщины, скорбящей у подножия креста. Это место удачно огорожено деревьями, и отсюда просматриваются дорога и озеро. Неподалеку от того места лежит плоская гранитная плита, а под ней некто Беннет Спри; для старого кладбища могила довольно недавняя, можно сказать, свежая добавка. Этот участок находится в собственности семейства Спри с давних пор, просто Беннет пережил всех своих родственников, а когда в июле 1981 года наконец умер, то законным образом попал сюда.
Приближаясь к надгробию Беннета Спри, Губерт видит на нем какой-то силуэт. На секунду возникает мысль повернуть в сторону, неохота спорить из-за территории с другим бродягой — да и можно ли доверять незнакомцу, который ночует у тебя под боком на кладбище? Но что-то в характере тех очертаний невольно его привлекает. С приближением Губерта по деревьям дрожью пробегает ветерок, обдавая лежащего пятнистой, колышущейся лунной рябью, и становится видно, что фигура обнажена, а пятна на ней, несмотря на шевеление веток, не движутся.
На горле у человека рваная рана; странного вида дыра, как будто ему что-то вставляли в рот снизу, пронзив мягкую плоть под подбородком. Торс и ноги черны от крови.
Прежде чем броситься наутек, Губерт различает еще две вещи.
Первая — что это мужчина и он кастрирован.
Вторая — предмет, воткнутый в его в грудь, похож на ржавое распятие, и к нему приколота записка, слегка запачканная кровью.
На ней аккуратно выведено: «Копать здесь».
И будут копать. Будет найден судья и выписан ордер об эксгумации, так как живых родственников у Беннета Спри нет, и некому подать голос против повторного осквернения его могилы. Пройдет день-два, прежде чем истлевший гроб будет бережно поднят на веревках и поставлен на лист толстого полиэтилена, чтобы не распался, а бренные останки Беннета Спри не рассеялись по темной вывороченной земле.
А под местом, где так долго стоял гроб, заметят некую рыхлость и начнут слой за слоем аккуратно снимать грунт, пока там не проявятся кости: вначале ребра, затем череп с раздробленной челюстью и черепной коробкой, проломленной будто долотом — удары, которые, собственно, и привели к смерти.
Это все, что осталось от девушки, не успевшей даже толком стать женщиной.
Все, что осталось от Адди, матери Атиса Джонса.
А ее сын умрет, так и не узнав о месте последнего упокоения женщины, принесшей его в мир.
Когда [ангелы] нисходят, они облачаются в одеяние мира. Ибо если б они не облачались в одеяния под стать миру сему, то не могли бы они и сносить этот мир, а мир не сносил бы их.
Близилась пора рассвета; вот-вот покажется солнце.
Сайрус Нэйрн, согнувшись, сидел голый в темной норе. Скоро придется отсюда валить. К нему могут явиться с обыском по подозрению в кровавой мести охраннику Энсону. Понятно, первым делом шерстить будут тех, кто недавно вышел из Томастона. Уходить Сайрус, конечно же, не хотел. Сколько лет он мечтал, что вернется сюда и вот так усядется, окруженный запахом сыроватой земли, а голую спину и плечи ему будут щекочуще ласкать коренья. Ну да ладно, без вознаграждения он не останется. Ведь ему столько всего обещано. А взамен, понятное дело, требуются жертвы.
