— Есть один человек, друзья мои, — хороший, добрый человек, настоящий христианин, человек от Бога с большой буквы, — которого пытаются засудить за то, что он осмелился сказать: гомосексуализм, аборты и расовое смешение — прегрешения против воли Господа! И вот сейчас в штате Мэн против него устраивается позорный судебный фарс! Этого человека хотят сломать, поставить на колени! И у нас, друзья мои, есть четкое, неоспоримое свидетельство, что арест этого человека спровоцировало и проплатило еврейство! — Бауэн потряс какими-то бумагами, отдаленно напоминающими канцелярские бланки. — Его имя — надеюсь, всем вам уже известное, — Аарон Фолкнер. Нынче он оклеветан. Злые языки называют его садистом и убийцей. Его имя пытаются запятнать, втоптать в грязь еще до того, как начался суд. Это делается потому, что у них нет против него никаких доказательств, но надо отравить умы слабых; надо, чтобы его признали виновным прежде, чем он сумеет себя защитить. Послание преподобного Фолкнера состоит в том — и мы должны внять этому всем сердцем, — что за ним сила и правда. Гомосексуализм не угоден Господу! Детоубийство не угодно Господу! Кровосмешение, подрывание основ семьи и брака, возвеличивание нехристианских культов над истинной религией Иисуса Христа, Вседержителя нашего и Спасителя, — все это против воли Божией, и этот человек, преподобный Фолкнер, встал на пути у мерзости и греха! И вот теперь единственная надежда — это на лучшую защиту, которая сплотится, встанет за него и сделает суд справедливым! А для этого ему необходимы средства, чтобы выйти из тюрьмы и заплатить самым лучшим адвокатам, каких только можно позволить себе за деньги! Вот здесь-то, друзья, и пригодится ваша помощь: подайте кто что может! Я вот даю сотню! А вы скиньтесь где-то по двадцатке — хотя понимаю, для многих из вас и это деньги, — но у нас уже будет две тысячи долларов! А если кто возьмет и пожертвует чуть больше, то оно только на пользу! Ибо помяните мои слова: дело даже не в человеке, которому грозит несправедливый суд! Дело в образе жизни! Сама жизнь наша — наши верования, убеждения, будущее — ставится на кон в зале неправого судилища! Преподобный отец Аарон Фолкнер представляет нас всех: падет он — падем вместе с ним и мы! С нами Бог! Он даст нам силы! Да здравствует победа! По-бе-да! По-бе-да!
Скандирование подхватила толпа, и в нее тотчас вклинились люди с ведерками, собирая пожертвования. Сыпались пятерки и десятки, но большинство давало по пятьдесят, а то и по сто долларов. По самым скромным подсчетам, сегодняшний навар у Бауэна составлял тысячи три, не меньше. По сообщению утренней газеты, давшей этому слету короткий анонс, люди Бауэна заработали на всю катушку вскоре после ареста Фолкнера, поощряя любые методы — от гаражных распродаж и конкурсов выпечки до розыгрыша нового автофургона, пожертвованного автодилером из сочувствующих, и были распроданы тысячи билетов по двадцать долларов за штуку. Бауэну удалось расшевелить и подвигнуть даже тех, кто обычно на подобное не ведется: огромный контингент верующих, для которых Фолкнер представал божьим человеком, несправедливо страдающим за убеждения, схожие, если не тождественные, с их собственными. Арест Фолкнера и предстоящий суд Бауэн поднял на хоругвь и представил делом совести и чести, веры и добра, битвы тех, кто Бога почитает и боится, с теми, кто от Него отвернулся. Когда вставал вопрос о применении насилия, Бауэн его деликатно обходил, подчеркивая, что Фолкнер здесь чист и не может нести ответственность за действия других, хотя, между прочим, во многих случаях эти действия не доказаны или оправданы судом. Смачная расистская риторика приберегались для старой гвардии, а также для тех случаев, когда рядом не было телекамер и микрофонов. В частности, сегодня он охмурял неофитов и тех, кого еще предстояло обратить в свою веру.
Бауэн спустился с грузовика и пошел в народ раздавать рукопожатия. А в воротах загона как-то незаметно возникла пара разборных столиков, на которых женщины разложили на продажу сувенирную атрибутику: флажки Джонни Реба,[4] нацистские вымпелы с орлами и свастиками и наклейки на бампер: «Рожден белым, взращен Югом». Были здесь также кассеты и компакты кантри-вестерна, которые Луис у себя в коллекции иметь бы, пожалуй, не захотел. Минуты не прошло, как началась бойкая торговля.
Откуда-то сбоку возле меня появился человек в белой сорочке и темном костюме, при этом на голове у него совершенно несуразно сидела бейсболка. Лиловатая кожа незнакомца была какая-то облезлая, а реденькие прядки светлых волос кустились, словно растительность неприветливого пейзажа. Глаза скрывались под зеркальными очками, из левого уха вился проводок наушника. Мне тотчас стало не по себе, может, из-за странности обличья: в нем действительно было что-то нереальное. А еще от него шел запах, какой бывает после тушения нефтяного пожара.
— С вами хотел бы поговорить мистер Бауэн, — сказал он.
— Это был Рамон, — пояснил я, — на сидишке. Если понравилось, могу сделать для вашего хозяина копию.
