Я часто представляла себе ее, свою дочь, так и не появившуюся на свет. О ней я думала в Шанхае, молясь, чтобы Бог дал нам с Дмитрием ребенка. Тогда я подумала, что она не появилась, потому что Дмитрий оказался не тем мужчиной, который мог бы стать хорошим отцом. Но Иван был настоящим мужчиной, способным пожертвовать собой ради любви. Он всегда внимательно слушал меня и запоминал то, что я говорю. В минуты близости он брал мое лицо в ладони и нежно заглядывал мне в глаза. Но дочь упрямилась и не хотела появляться на свет. Я называла ее «маленькой беглянкой», потому что каждый раз, когда я видела ее, она только и делала, что бегала от меня. Иногда в супермаркете я замечала, что она смотрит на меня из-за полки с консервными банками. Я даже видела взъерошенные черные волосы, ниспадающие на лоб, янтарные глазки, алые губки, приоткрытые в хитрой улыбке, и крохотные белые зубки. Но в следующую секунду она убегала от меня так же быстро, как и появлялась. Она приходила в сад нашего нового дома, где я работала до изнеможения, пытаясь отвлечься от мучившего меня чувства вины за то, что не смогла произвести ее на свет. Где-то среди ярко-красных миртовых кустов раздавался веселый детский смех, но когда я оборачивалась, мне удавалось заметить только пухленькие детские ножки, мелькнувшие в зарослях. Она всегда убегала. Улепетывала от меня со всех ног. Моя маленькая беглянка…
А вот Ирина и Виталий были более чем плодовиты. Они произвели на свет двух девочек, Оксану и Софию, и двух мальчиков, Федора и Юрия, и теперь подумывали завести еще одного. На пороге сорокалетия Ирина расцвела. Она гордилась широкими бедрами, оливковой кожей, начинающей кое-где становиться дряблой, несколькими седыми волосками. Я же, наоборот, выглядела как худенький и нервный подросток в теле взрослой женщины. Единственное изменение, которое у меня появилось с возрастом, — это привычка укладывать свои длинные волосы в шиньон, как это делала моя мать.
Ирина с Виталием выкупили у Бетти кафе и открыли еще одно в Северном Сиднее. Они переехали в новый дом с аккуратным садом и гаражом, расположенный в районе Бонди-Бич. Посреди зимы они с друзьями по Русскому клубу купались в океане, приводя в ужас своих соседей. Как-то раз я спросила Ирину, не жалеет ли она, что отказалась от карьеры певицы, на что подруга рассмеялась и, кивнув в сторону кухонного стола, за которым уплетали еду их отпрыски, ответила:
— Нет! Такая жизнь намного лучше.
Когда мы с Иваном поженились, я ушла из «Сидней геральд». Но после нескольких тоскливых лет бездетности я согласилась на предложение Дианы вести свою колонку в рубрике, посвященной повседневной жизни. В шестидесятые годы Австралия была уже не той страной, которую я знала в пятидесятые. Молодые женщины и девушки уходили из женских редакций, обращаясь к самым разным областям журналистики. Решение «демографического вопроса» изменило лицо нации, австралийцы превратились из «недоангличан» в многонациональное сообщество со своими привычками в еде, новыми идеями и новыми взглядами на мир, замешенными на наследии старой страны. Благодаря работе в газете я пару дней в неделю находилась на связи с миром и не думала слишком много о том, чего была лишена в жизни.
Еще мы пережили тяжкую утрату. Однажды, зайдя в гости к Розалине и Бетти, я увидела, что жизнерадостная и энергичная Бетти вдруг ужасно осунулась. Плечи ее поникли, кожа свисала, как не подходящее по размеру платье.
— Она такая вялая уже пару недель, — шепнула мне на ухо Розалина.
Я заставила Бетти обратиться к своему врачу. Тот отослал ее к другому специалисту, который попросил прийти через неделю за результатами исследования анализов. Пока Бетти была на приеме у врача, я сидела в коридоре и листала журналы, не сомневаясь в том, что сейчас дверь в кабинет откроется, выйдет врач и скажет, что Бетти нужно принимать какие-нибудь витамины или сменить диету. К хмурому выражению лица и сухому голосу, каким он назвал мое имя, я была не готова. Когда я вошла в кабинет, Бетти сидела на стуле, сжимая в руках сумочку. Я посмотрела на врача и с замиранием сердца выслушала вынесенный им вердикт: не подлежащий операции рак.
Мы ухаживали за Бетти, пока могли. И меня, и Ирину очень волновало, как Розалина воспримет болезнь подруги, но она оказалась сильнее всех нас. Пока мы с Ириной по очереди плакали, она играла с Бетти в карты и готовила ее любимые блюда. По вечерам они ходили на пляж, а когда Бетти уже не могла стоять без палочки, садились на скамейку перед дверью и часами разговаривали. Однажды вечером, когда я возилась в кухне, до меня донеслись слова Бетти:
— Я вернусь в этот мир ребенком Ирины, если она решит завести еще одного. Запомни, самый вредный ребенок, который у нее будет, — это я.
