С сороковых годов гостиница «Бельведер» утратила свой былой лоск. Выйдя из машины, я окинула взором неоновую вывеску над входной дверью, стены с въевшейся грязью и редкие горшки с цветами у входа. Когда мы попытались заглянуть в окно, то на запыленных стеклах увидели только отражение своих же взволнованных лиц. Иван поймал мою руку, и мы вместе шагнули в темный коридор. К счастью, внутри гостиница выглядела не так мрачно, как снаружи. И хотя воздух здесь был спертый, попахивало плесенью и табаком, видавшие виды кресла были чистыми, полированный стол блестел, а по протертому во многих местах ковру недавно прошлись пылесосом.
В ресторане к нам подошла официантка и бросила на стол меню. Я сказала ей, что мы пришли сюда на встречу с одним человеком. Она пожала плечами и скривилась, будто встречаться с кем-то в таком месте, как «Бельведер», можно лишь для прикрытия каких-то неблаговидных делишек. От ее взгляда я опять разволновалась. Сидевшая у окна молодая женщина посмотрела в нашу сторону и снова уставилась в книгу: для нее новый детективный роман был интереснее парочки русских, жмущихся друг к другу посередине зала. Через два столика от нее сидел тучный мужчина, он читал газету, расстеленную на коленях, и одним ухом слушал через наушник транзисторное радио. Волосы у него были очень коротко подстрижены, отчего голова казалась непропорционально большой относительно тела. Я посмотрела на него, но по рассеянному взгляду поняла, что он весь в себе.
Отдельные кабинки находились дальше по ряду, почти у выхода. Я прошлась, осмотрев пустые стулья с выцветшей велюровой обивкой, и вдруг остановилась как вкопанная, словно наткнулась на невидимую стену. Сначала я почувствовала его присутствие, а лишь потом увидела. Он сидел в последней кабинке, в самом углу, постаревший, сморщившийся, и смотрел на меня. По спине пробежал холодок. Я вспомнила тот день, когда он впервые появился в нашем доме, вспомнила, как пряталась от него под креслом. Выпученные, широко расставленные глаза, какие редко увидишь на лице японца, невозможно было не узнать.
Увидев меня, генерал встал, губы у него задрожали. Теперь он был ниже меня, вместо военной формы на нем была фланелевая сорочка в клетку и куртка спортивного покроя. Однако стоял он прямо, уверенно, глаза сверкали.
— Иди сюда, — поманил он меня жестом. — Иди.
Иван занял место рядом со мной. Он был молчалив и почтителен, понимая, что этот человек был знаком мне. Генерал тоже уселся, положив руки перед собой. Довольно долго никто из нас не решался заговорить.
Наконец генерал набрал в грудь побольше воздуха.
— Ты уже взрослая женщина, — сказал он. — Такая же красивая, хоть и сильно изменилась. Тебя можно узнать только по волосам и глазам.
— Как вы меня нашли? — чуть слышно спросила я.
— Мы с твоей матерью долго искали тебя. Если бы не война и коммунисты, мы бы тебя давно отыскали.
— С матерью?..
Иван обнял меня, как будто защищая. Генерал посмотрел на него, словно только сейчас заметил.
— Твоей матери было сложнее выехать из России, поэтому на встречу с тобой отправился я.
Меня начало трясти. Я не чувствовала ни рук, ни ног.
— Моя мать умерла! — крикнула я, порываясь встать, но Иван удержал меня. — Тан снял ее с поезда и расстрелял. Ее нет на этом свете уже много лет.
— Расскажите все, что вам известно, поподробнее, — вступил в разговор Иван. — Моя жена столько вынесла. Нам сообщили, что ее мать погибла, что ее сняли с поезда, вывозившего депортированных из Харбина, и расстреляли.
При этих словах глаза генерала расширились, и так же, как в тот день, когда я увидела его впервые, японец напомнил мне жабу.
— Аня, твою мать действительно сняли с поезда еще до того, как он въехал на территорию Советского Союза. Но это сделал не Тан, это был я.
Я заплакала.
Генерал взял меня за руки — жест, который больше свойственен русским, чем японцам.
— Ты, наверное, забыла, — мягко произнес он, — я когда-то был актером. Мне пришлось загримироваться под Тана, чтобы снять твою мать с поезда, а затем устроить фальшивую казнь.
Я посмотрела на этого пришельца из моего детства сквозь пелену слез. Словно в тумане, я выслушала его рассказ. На самом деле его звали Сеиичи Мицутани, родился он в Нагасаки. Его отец был владельцем театра, и в том году, когда ему исполнилось десять лет, они переехали в Шанхай, где он и научился свободно говорить на мандаринском диалекте. Семья генерала часто переезжала из города в город, давая представления для японцев, которых в Китае становилось все больше и больше. Они заезжали даже в Монголию и Россию. Когда же в 1937 году Япония официально объявила о вторжении в Китай, жена и дочь генерала отправились на родину, а самого генерала против воли заставили стать шпионом. За год до того, как я рассталась с матерью, он передал в руки японцев свою самую ценную добычу, известного лидера китайского сопротивления. Тана.
