Старая служанка отодвинула задвижку на воротах, чтобы выпустить нас на улицу. Смотреть ей в глаза я не решалась. Интересно, слышала ли она о том, что произошло с ожерельем, и стала ли еще больше презирать меня из-за этого? Впрочем, она, как всегда, лишь угрюмо молчала.
— Так чем займемся в следующую среду? — спросил Дмитрий и свистнул, подзывая рикшу. — Если хочешь, можем поиграть в теннис.
— Нет, мне этого и в школе хватает, — сказала я и представила себе, как он кладет мягкую руку мне между лопатками, другой сжимает мои пальцы и щекой касается моего лица. Прикусив губу, я какое-то время смотрела на Дмитрия, пытаясь понять, чувствует ли он то же, что и я. Но его лицо оставалось непроницаемым. Поколебавшись секунду, я собралась с духом и скороговоркой выпалила:
— Я хочу, чтобы вы научили меня танцу, который танцевали с Мари и Франсин. — Дмитрий, не сдержав удивления, отступил на шаг. Я почувствовала, что мое лицо заливается краской, но смело продолжила: — Танго!
Он рассмеялся, запрокинув голову так, что стали видны все его белоснежные зубы.
— Это не совсем обычный танец, Аня. Думаю, нам придется спросить разрешения у Сергея.
— Я слышала, он сам когда-то был отличным танцором, — произнесла я напряженным от волнения голосом. Хотя Дмитрий и назвал меня красивой и умной, я чувствовала, что по-прежнему остаюсь для него лишь юной школьницей. — Может, стоит попросить, чтобы он сам научил нас?
— Может быть, — снова рассмеялся Дмитрий. — Он, конечно, к тебе прекрасно относится, но думаю, будет настаивать на венском вальсе.
У ворот остановился рикша в изодранных шортах и видавшей виды рубашке. Дмитрий назвал адрес клуба. Я стояла рядом, пока он садился в повозку.
— Аня, — окликнул меня Дмитрий. Я подняла голову и увидела, что он наклонился в мою сторону. Я подумала, что он хочет поцеловать меня, поэтому подставила щеку, но Дмитрий приложил к моему уху руку и прошептал: — Аня, я хочу, чтобы ты знала: я хорошо понимаю, каково тебе. Когда мне было столько же лет, как и тебе, я тоже потерял мать.
Сердце было готово выскочить у меня из груди.
Он подал знак рикше, и они двинулись по улице. У самого поворота Дмитрий обернулся и помахал мне рукой.
— Так, значит, в следующую среду! — прокричал он.
Мое тело покрылось гусиной кожей. Мне стало так жарко, что показалось, будто я вот-вот расплавлюсь. Оглянувшись, я увидела старую служанку, которая тощей рукой придерживала створку ворот и не сводила с меня глаз. Я бросилась мимо нее, через сад, в дом. Разыгравшиеся чувства китайским оркестром гремели в моем сердце.
Зима в Шанхае не была такой суровой, как в Харбине, но она и не была такой красивой. Снег не укутывал дома и улицы белым одеялом. С карнизов не свисали сосульки, искрящиеся, как кристаллы, да и ее приход не был тихим и спокойным. Здесь зима имела другое лицо: бесконечное серое небо, угрюмые, неприветливые люди на грязных дорогах и воздух такой влажный и промозглый, что от каждого вдоха бросало в дрожь и портилось настроение.
Зимний сад имел ужасный вид. Клумбы превратились в островки грязи, на которых могли выжить разве что самые стойкие растения. Ствол гардении я обернула сеткой и утеплила. Остальные деревья стояли голые, мерзли без листьев на ветках и снега у стволов. По ночам, похожие на скелеты, восстающие из могил, они бросали страшные тени на мое окно. Ветер завывал в ветвях, и от него дрожали в рамах оконные стекла и мерцали на потолке отблески лампы. Сколько бессонных часов я провела в постели, плача от тоски по матери, представляя ее голодной и дрожащей от холода!
Но если цветы и другие растения погрузились в зимнюю спячку, мое тело, наоборот, начало расцветать. Сначала я заметила, что у меня стали длиннее ноги. Теперь, лежа в кровати, я почти касалась ими спинки, противоположной от изголовья. Значит, думалось мне, я буду такой же высокой, как и мои родители. Талия у меня сделалась тоньше, а бедра шире; детские веснушки начали сходить, кожа приобрела молочно-белый оттенок. Потом, к моей радости, у меня начала расти грудь. Я с интересом наблюдала, как она наливалась, словно два весенних бутона, начиная рельефно выступать под свитером. Волосы остались светло-рыжими, но брови и ресницы потемнели, голос звучал теперь более женственно. Кажется, единственным, что, кроме волос, осталось во мне неизменным, были голубые глаза. Все эти перемены происходили так быстро-, что я волей-неволей начала думать, что в прошлом году мое развитие было чем-то приостановлено, как течение речки, поперек которой упало дерево. Но в Шанхае случилось нечто такое, что смело преграду и освободило дорогу для удивительного преображения.
