– Жалость – это доброта, – сказала Кейко. – Мы все достойны жалости, но в этой проклятой стране ни у кого ее не найдется. Поэтому нас унижают и мучают. И только мы можем дарить друг другу крохи добра.
Хана задумалась. Девушки не сделали ей ничего плохого, но они и не так добры к ней, как Кейко. Все они кореянки, как и Хана, но почему-то она не чувствует к ним близости. Возможно, оттого что замкнулась в себе, ни с кем ничем не делится, а потому и не получает взамен ничего. Погруженная в свои страдания, она забыла, что и другим не лучше. Разницы между ними нет никакой. Все они мучаются в этой страшной тюрьме. Возможно, ее признают, если она откроется, перестанет прятать все в себе. Ее примут в свой круг, увидев в ней, как в зеркале, самих себя – кровоточащих, запятнанных.
Кейко вышла из кладовки. И тут же туда сунулась Хината – узнать, в чем дело. Хана не стала прикрываться. За Хинатой маячило лицо Рико. Хината зажала рот ладонью. Хана закончила обрабатывать раны и вышла в кухню. Все девушки уже сидели за столом и явно ждали ее. Когда она села, Цубаки налила ей рисовый чай. Снимая с плиты кипящий чайник, Цубаки принялась рассказывать, как один офицер перед отправкой на передовую вздумал вырезать штыком свое имя у нее на спине.
– Он не погиб, как боялся, – говорила Цубаки, сузив глаза. – Вернувшись с фронта, заявился посреди ночи сюда. Я отказалась его обслуживать. Но он пригрозил меня убить. – Она покачала головой. – Ну я вырвала у него штык, он и глазом не успел моргнуть, а я раз – воткнула ему штык в шею. – Цубаки улыбнулась. – Мы зарыли его в огороде, а сверху разбили грядку.
Девушки захихикали, прикрывая рты.
– Потом охранник допрашивал нас – и куда это подевался посреди ночи офицер? Мы прикинулись, что знать ничего не знаем, – сказала Кейко.
– А это нетрудно, когда о нас столь невысокого мнения, – подхватила Хината, и все засмеялись уже в открытую.
– В тот год выдался богатый урожай, а сейчас огород захирел. Может, повторить? – Цубаки толкнула Кейко в плечо. – Так что если этот лейтенант не погибнет и вернется, дай мне знать, и я помогу с ним разделаться. Уж полакомимся потом морковкой!
В кухне грянул дружный хохот, даже Хана не сдержала улыбку. Первую с того дня, как покинула дом.
Демонстранты уже скандировали. Размахивая плакатами, кричали: “Япония должна признать свои преступления! Требуем репараций для наших бабушек!” Какой-то мужчина надрывался в мегафон:
“Признайте ваши военные преступления, никакого мира с Японией без признания вины!” У самых ворот посольства кто-то выкрикивал: “Все войны – преступления против женщин мира!”
Кирпичное здание будто пряталось за кованой оградой. Полицейские перед ним выстроились шеренгой. В их бесстрастных лицах ни намека на человечность.
– Надо было и нам сделать плакаты, – сказала Лейн. – У всех что-то есть.
Эми огляделась. И правда – никого с пустыми руками, даже у детей есть плакатики.
– Наверное, их где-то тут делают, – предположила Джун Хви. – Может, в палатке? – Она указала на белую палатку, установленную возле импровизированной сцены.
Стулья, расставленные перед сценой, были обтянуты плакатами с призывами к “репарации”, “признанию преступлений против человечности”, “признанию вины”, “признанию нарушения Женевской конвенции”. Большие динамики вхолостую шипели в наэлектризованную атмосферу.
– Посмотрим? – предложила Джун Хви и потянула Эми за руку. – А, мама?
– Что? – встрепенулась Эми.
– Может, и нам взять плакаты?
Они втроем направились к палатке. Внутри их приветствовали две женщины, они стояли за большим столом, на котором были разложены чистые листы ватмана и маркеры. Лейн взяла красный маркер и принялась чертить на белом листе японские иероглифы. Эми восхищенно наблюдала, как из-под руки Лейн выплывают ровные линии.
– Ты знаешь японский? – спросила Эми.
– Знает, и еще мандаринский, – ответила за подругу дочь.
Эми одобрительно покивала, не понимая, к чему американке эти языки. И что погнало ее в такую даль от дома, зачем окружила себя чужеземцами? Лейн оглянулась на Эми и протянула ей маркер:
– Хотите тоже?
Эми отрицательно качнула головой. Дочь сосредоточенно выписывала английские слова, как будто не желала отставать от Лейн. Эми их не прочесть.
– Для телекамер, – пояснила Джун Хви и показала на выстроившиеся вдоль улицы телефургоны.
Сбоку от сцены собралась группка женщин преклонных лет, и Эми не терпелось на них взглянуть. Она незаметно для всех покинула палатку, направилась к сцене. Больная нога давала о себе знать, боль усиливалась, и Эми шла медленно, но не останавливалась. Она узнала двух старушек – видела их на предыдущих демонстрациях. Выжившие. Две другие ей не знакомы, и она подошла поближе, чтобы всмотреться в лица.
