Стараясь держаться справа от дороги, она двигалась на юг. Пейзаж радовал взгляд. Вдали вздымались и опадали холмы, луговые травы доходили до пояса. Можно свернуть в поле, укрыться в траве. Через несколько миль ноги отказались идти, Хана сошла с дороги, опустилась на землю. На окровавленные ступни она старалась не смотреть, наслаждалась неподвижностью. Вокруг жужжали букашки, мелкие желтые цветы покачивались на длинных стеблях, манили прилечь. И Хана легла, укрытая высокой травой от всего мира, недосягаемая, будто исчезнувшая из него. Только пульсирующая боль в ногах напоминала, что она еще жива.
Она понимала, что надо двигаться дальше, что Моримото не оставит ее в покое, однако ноги молили погодить, выждать еще хоть самую малость. Хана смотрела в небо, на причудливые облака – вот кит, быстро распадающийся на сотни могильных курганов, которые, в свою очередь, обращаются в рваные клочья. Хана вспомнила дым от сигарет Моримото, ползущий по комнате, и поежилась – его руки, шарящие по ее телу, его ненасытность, с которой он терзает ее рот, высасывая весь воздух из легких. Хану переполняла ненависть, сердце колотилось. Она села и прислушалась. Не звучат ли его шаги?
Посмотрела наконец на распухшие ноги. Запекшаяся кровь пополам с грязью. С этим надо что-то сделать. Она кое-как соскребла грязь пучком травы, терпя боль, не издав ни звука. Невдалеке защебетала пичуга. Ветерок поцелуем скользнул по лицу. Хана нащупала в пятке занозу. Пришлось разодрать чуть не до мяса, чтобы извлечь ее. Отдышавшись, Хана провела рукой по траве. Стебли колыхались под легким ветром, и она перебирала их, будто струны хрупкого инструмента.
У отца был музыкальный талант. До того, как стать рыбаком, он изучал поэзию и часто сочинял музыку для своих стихов. Сюжеты его стихов были лирическими, но порой в них проникала и история. А там, где история, там и политика. Когда японцы вступили в мировую войну и вторглись в Китай, их отношение к корейцам стало жестче, вся корейская литература угодила под запрет, изучение корейской культуры прекратилось окончательно. Отец тогда стал изгоем, бежал с материка на остров Чеджу, где превратился в неимущего рыбака. Там он и познакомился с матерью.
После бесплодного дня в море он садился на берегу над пустым неводом и запевал старинную – теперь запрещенную – народную песню. Большинство местных обходило его стороной, опасаясь, что японский полицейский застанет их за слушанием корейской песни. Но только не мать. Как-то она остановилась и, прикрыв ладонью глаза от солнца, вгляделась – что за болван распелся на берегу. Увидев молодого рыбака с пустой сетью в ногах, она расхохоталась. Он оглянулся на нее, но петь не перестал. А когда она села рядом на нагретый солнцем камень, он сразу понял, что хочет остаться с нею навсегда. Они поженились, и не прошло года, как родилась Хана. Сестру пришлось ждать дольше, но вот она появилась, и семья их стала полной.
Вечерами, когда посуда была вымыта и все четверо устраивались у очага, отец играл на цитре. Бывая в хорошем настроении, он пел ту самую песню, что рассмешила мать.
Хана тихо запела. Слова сами всплывали в памяти. Она пела на родном языке, сидя в высокой маньчжурской траве. Вспоминала, как вместе с матерью проверяла, хорошо ли закрыты ставни, когда отец брался за цитру. Хана пела. Она несколько раз выглядывала из травы, осматривая окрестности. Вокруг по-прежнему ни души. Она пела, пока не пересохло в горле.
Следовало найти воду, однако ноги все еще не желали ступать. Хана сорвала длинные травинки, покрутила между пальцами. Стебли крепкие, как бамбук. Ее осенило. Нарвав целый пучок, она перевязала его с одного конца и принялась плести косичку. Когда косичка получилась достаточно длинной, Хана обмотала ею пораненную пятку и завязала на подъеме стопы.
Поднявшись, она сделала несколько шагов, испытывая “обувь”. Возбуждение нарастало с каждым шагом, но стоило присесть на корточки и заняться вторым “башмаком”, как завязки порвались и пучок расплелся. Не позволяя себе поддаться унынию, Хана сплела “обувь” заново, а когда порвалась и та, еще и еще. Так продолжалось, пока она не выбилась из сил и не обнаружила, что уже и день клонится к закату. Тогда Хана положила голову на горку из негодной “обуви” и закрыла глаза.
Сон переполняли видения. Кошмары и светлые воспоминания слились в единый сюжет, и Хана очнулась от собственного вскрика. Оранжевые птички мелькали в вечереющем небе. Насекомые притихли. Хана не знала, ее ли крик вспугнул птиц или что-то еще. Она не двигалась, ждала, что неведомое снова проявит себя каким-нибудь звуком.
