Хана, испытывая к себе отвращение, высвободила оторванную ногу из капкана. Она оказалась увесистой. Стараясь не думать о содеянном, Хана вскочила и с буйволиной ногой понеслась прочь. У нее не было ни желания, ни времени размышлять о совершенном насилии. Она глянула на копыто и с ужасом поняла, что живот призывно урчит. Она закричала. Но тут же наступила тишина, лишь стремительный шелест травы сопровождал бегущую со всех ног девушку.
Когда бежать стало невмоготу, Хана рухнула на землю и рассмотрела кровавую добычу. Что делать с ней, она не знала. Хорошо хоть все мухи и личинки отвалились, пока она бежала. Желудок урчал все громче, но Хана не могла себя пересилить. Она зажмурилась. Это не нога, внушала она себе. Это не нога. Это рыба – морское создание, угодившее к ней в сеть. Отец тысячу раз учил Хану чистить и потрошить рыбу – этим она и займется. Пойманной рыбиной. Перед глазами встали отцовские загорелые руки: в одной руке – макрель, в другой – нож, а Хана наблюдает, как руки ловко и быстро потрошат добычу.
Буйволиную ногу она свежевала словно бы руками отца. Пальцы сначала робко, но потом все сильней и уверенней сдирали шкуру, спуская ее чулком к копыту. Шкура поддавалась с трудом, и Хане приходилось рывками отделять ее от мяса. Когда полдела было сделано, Хана потеряла терпение. Она поднесла буйволиную плоть к лицу и вонзилась в нее зубами.
Мясо тоже оказалось неподатливым, жестким. Кровь текла прямо в горло. Хана старалась не разбирать ее вкус. Старалась не вспоминать, что это за мясо и как оно ей досталось. Это рыба. Обычная рыба.
Буйволица была тощей, и Хана довольно быстро обглодала кость. Она высосала и костный мозг, изумляясь тому, что густой, тяжелый запах ей вовсе не мешает. Хана не ела мяса много-много месяцев. Дома основной едой были дары моря, в неволе кормили рисом и ошметками сушеной рыбы. Случалось, какой-нибудь солдат приносил немного фруктов и овощей, чтобы побаловать любимицу. Кейко часто получала такие подарки и неизменно делилась с Ханой. Что она сейчас делает? Хана представила хрупкую гейшу сидящей на корточках в подвальном карцере борделя. Камеры там высотой в половину человеческого роста, так что приходится все время сидеть. Сколько дней и ночей будет расплачиваться Кейко за бегство Ханы? Накажут ли остальных девушек?
Она закрыла глаза и взмахнула окровавленной рукой, отгоняя эту картину. Сейчас она не в состоянии думать ни о Кейко, ни о других сестрах. Она должна идти, и все ее мысли могут быть только о доме.
Хана зарыла кость в землю, будто прятала улику, но обрывки шкуры оставила и долго терла их о землю, соскребая кровь. Земля поначалу мешалась с кровью и пачкала мех, но потом подсохла и отвалилась. Орудуя зубами, Хана разорвала шкуру на полоски покороче и обмотала подошвы. Сделав на пробу несколько шагов и убедившись в прочности буйволиной кожи, она вернулась туда, откуда услышала мычание, и продолжила путь параллельно железнодорожным путям.
Она шла, зорко посматривая по сторонам, выглядывая людей, грузовики, поезда, а заодно и водоплавающих птиц. Жажда мучила ее все сильнее.
День выдался жарким. Облака сбились в тучи, громоздившиеся серыми горами. Хана уже еле плелась, ноги загребали по траве. Холмы на горизонте исчезли, куда ни посмотри – равнина. Она уже довольно давно потеряла из виду железную дорогу. Насыпь завернула за холм и больше не показалась. Хана долго плутала в ее поисках и окончательно перестала понимать, в какую сторону идти. Вокруг не видать ни дорог, ни рельсов, ни вообще следов людского присутствия. Хана была совсем одна в бескрайних диких степях Маньчжурии.
Тонкий писк в ушах походил на непрерывный свисток одинокого паровоза, которого ей не найти. Не видно и животных. Нет даже следов скота, чтобы пойти по ним. Один раз Хана увидела стадо верблюдов, но они скрылись так быстро, что могли быть миражом, каверзой сознания. Хана пожевала травы, показавшейся ей съедобной. Она ела цветы, но после особенно едких ее вырвало, и она просто брела наугад. Больше ей ничего не оставалось.
Хуже всего была жажда. Просыпаясь в борделе, Хана перво-наперво спускалась за водой. Дорога на кухню ей казалась нескончаемой. Ее всегда опережала Кейко, они стояли в тишине и пили. Потом приходили другие девушки, и все вместе они принимались за скудный завтрак.
Еды никогда не хватало. Девушки говорили, что с едой плохо из-за трудностей с доставкой продовольствия так далеко на север. По их словам, недоедают даже японские солдаты, правда, приходя в бордель, обессиленными те не казались. Хана считала, что мундиры сидят на них лучше, чем на японских солдатах на ее родине. Она подозревала, что девушек кормят так скверно с единственной целью: чтобы сил им хватало только для работы. Но не для побега.
По хозяйственным дням разрешалось слушать маленький радиоприемник. Передавали в основном новости – сплошную японскую пропаганду. Девушки не расстраивались, потому что между выпусками звучали песни. Их слушали во время уборки, за едой.
