В новостях предупреждали, что иностранные войска везде, они вооружаются против японцев, и потому императору нужно как можно больше добровольцев, чтобы сдерживать врагов. Китайцы, монголы, Европа и Америка – все это были враги императора. Внушали подозрение даже Советы, их временный мир с Японией с каждым днем становился все более зыбким. Девушкам вбивали в головы уверенность, что за стенами борделя творятся зверства, что враг повсюду.
Бежать, кроме Кореи, некуда. Но дом так далеко. Найти бы воду – тогда, может, она и дойдет. Мысли путались. Вода, качающаяся в колодезных ведрах. Такая вкусная, ледяная, как растопленный снег. Закрыв глаза, Хана почти чувствовала ее во рту.
– Ты меня облила! – взвизгнув, сестра роняет чашку и отскакивает.
Хана смеется. Жаркий летний день, им захотелось пить, и Хана брызнула на сестру ледяной водой из колодца.
Она сосредоточилась и явственно увидела эту картину, как будто не прошло много-много дней. Пересохший рот томится по капле влаги.
– Вернись! Я больше не буду! – кричит Хана.
Из-за дома выглядывает Эми:
– Честно?
Ей хотелось плакать, но слезы тоже высохли. Она смотрела в невинные карие глаза, которые сейчас так далеко. Глядя в них, она всегда ощущала ответственность. Она исполнила свой долг, уберегла эти глаза. Известие о гибели любимого дяди наверняка омрачило бы их, и она заставила родителей утаить правду от Эмико. Она помогала сестре писать дяде письма, притворялась, будто отправляет их. Однажды даже написала дядиным почерком ответ. Мать, узнав об этом, рассердилась, но ограничилась тем, что взяла со старшей дочери слово впредь не писать писем.
– Вернись, пожалуйста! – опять зовет Хана.
Сестра несмело приближается к колодцу, держа перед собой маленькую чашку. Хана вытаскивает ведро и осторожно ставит его на землю.
– Давай, зачерпни, так удобнее.
Сестра, присев на корточки, погружает в ведро всю руку.
– Холодно!
Хана окунает обе руки. Вода студит полыхающую жаром кожу. Хана наклоняется, касается воды губами. Вода пахнет льдом. Не успевает Хана глотнуть, как ее лицо ныряет в ведро. Хана быстро выпрямляется, закашлявшись, холодная жидкость течет из ноздрей. Вдали тает смех сестры.
Она помнила этот смех – как колокольчики на ветру. Лица ее и в самом деле коснулся ветер, холодком огладил кожу. С моря дул такой же. Она чувствовала солоноватый привкус на сухих, потрескавшихся губах. Шершавый язык царапал их как наждаком. Наверное, это вкус крови, но если не открывать глаза, то можно думать, что она дома.
Она стояла на берегу, на груде черных камней, смотрела в бескрайнее темное море. Волны кружились в танце, празднуя ее возвращение, разбиваясь под нею аплодисментами. Ветер доносил голоса, Хана узнала мать. Она оглянулась. Мать бежала к ней, протягивая руки. Следом отец. Он звал ее, перекрывая рев ветра и рокот волн.
– Я здесь! – закричала Хана. – Я здесь!
Она шагнула к родным, но ноги словно увязли в песке. Она проделала такой долгий путь, и их уже не поднять.
– Сакура! – звал отец. – Сакура!
Ветер донес третий голос. Слабый, точно детский, он будто долетел с далекого-далекого острова. Хана обернулась к морю, прикрыла козырьком глаза, глядя против слепящего солнца. Ее звала девочка в белой рыбацкой лодке посреди бурного океана. Хана прищурилась.
– Эмико! Я дома, сестренка!
Она замахала, хотела запрыгать от радости, но цепкий песок не пускал.
Девочка карабкалась на нос лодки, и Хану охватила тревога.
– Осторожно, сестренка!
Девочка нырнула в темную воду. Хана была зачарована ее грацией, но тут же ее охватило недоумение. Девочка звала Хану. Не Сакуру. Она выкрикивала имя, которым ее назвала мать, известное только родным. Сакура – вишневый цвет, это имя вырезано на прибитой у двери деревянной дощечке.
Хана оглянулась, но прибрежный пейзаж исчез. От линии горизонта к ней бежали не родители, а мчался всадник на черной лошади. Хлыст взлетал и опускался на круп коня. Моримото нашел ее. Бежать было поздно, но Хана все равно развернулась и попробовала сорваться с места. Истерзанное тело не подчинялось. Но Хана не сдавалась, она упорно поднимала и опускала ноги. В ней не осталось никакого топлива помимо адреналина, мышцы нещадно жгло. Стук копыт все ближе. Хана не могла тягаться с таким великолепным животным, и все же, когда рука Моримото схватила ее, она продолжала перебирать ногами. Он втащил ее на лошадь, перекинул поперек крупа, точно куль с рисом. Хана остервенело отбивалась, но все впустую. Моримото намотал волосы Ханы на кулак и резко развернул ее к себе.
– Сакура! – выдохнул он. – Ты от меня не уйдешь!
Голос был груб, как и руки. Моримото спихнул ее вниз, повалил на землю. Хана яростно извивалась под ним, и он бил ее по лицу, пока она не затихла.
– Еще не поняла? Ты принадлежишь мне.
Небо содрогнулось от грохота, в воздухе потрескивало электричество. Над ними нависали тучи. Он лежал на ней, притиснув к земле всем телом, выдавив воздух из ее непокорных легких. С присвистом он выдыхал ее имя, целовал шею – теперь уже нежно; руки задрали платье.
