Он покрывал поцелуями шею, вжимался сзади, вдавливая Хану в лошадь. Она слушала его дыхание, мешающееся с ее собственным. Слушала, как ветер гонит облака. Слушала дождь, слабо барабанивший по лошадиному крупу. Моримото так крепко стискивал ее, что казалось – вот-вот раздавит и от нее ничего не останется, только воспоминание, которое поселится в нем, последнем человеке на свете, видевшем ее живой.
Облака вдруг расступились, и солнечный луч осветил полоску зелени вдалеке. Моримото отпустил Хану, и она глубоко вдохнула. Воздух пах иначе – теплый, пропитанный солнцем. Пульсирующая боль в плече напоминала о том, что она еще жива. И Хана поклялась себе, что лицо Моримото не станет последним, которое она видит.
Моримото посадил ее на лошадь. Затем удивил тем, что и сам устроился сзади, прижал к себе, так что дальше они ехали как единое существо. Хана игнорировала его близость, но когда он принялся насвистывать тот самый мотив, что часто доносился сквозь зарешеченное окно по окончании его смены, она с трудом подавила подкатившую тошноту. Хана легла на лошадь, обняла ее за шею. Плечо заныло, но Хана была рада боли – она заглушила этот ненавистный мотив.
Эхо смолкло, девичий голос растворился в тишине, и Эми проснулась. Она осмотрелась. Рядом попискивал кардиомонитор. Она потянулась к нему, но заметила на кончике пальца прищепку. От нее шел шнур, исчезавший за краем койки. Другой рукой она потрогала лоб, в голове медленно прояснялось. Толпа незнакомых людей, шок от внезапного узнавания.
Статуя. Ее бронзовый лик – лицо Ханы – сверкал золотом под солнечными лучами. Эми села, кардиомонитор сбился с ритма, и тут она увидела сына, спавшего в кресле в углу палаты. Попискивание аппарата замедлилось, сердечный ритм восстановился. Эми окликнул сына.
– Ты проснулась! – Он закашлялся.
Она улыбнулся, когда он сел на край кровати.
– Мне нужно вернуться, – сказала Эми.
– Вернуться? Куда? Домой? Лететь-то тебе нельзя. Врач говорит…
– Нет, на демонстрацию.
– Мама, демонстрация закончилась. Ты уже два дня в больнице.
Эми потрясенно молчала. На мониторе было видно, как сердце пропустило удар, и сын озабоченно нахмурился. Он постучал по пластиковому корпусу, но сердцебиение уже выровнялось. Сын повернулся к Эми, взгляд его выдавал неуверенность. Он походил на ребенка, который не знает, что сказать.
– Мама, ты нездорова. Врач говорит, что у тебя был приступ. Тебе нужно провести здесь еще несколько дней… из-за состояния сердца. – Он погладил ее по руке. – Я позову Джун Хви, она пошла выпить кофе. Она объяснит понятнее. – Он встал, настороженно глядя на Эми, будто решая, можно ли ее оставить одну, еще раз погладил по руке. – Я быстро!
Дверь тихо затворилась, и Эми осталась одна. Хана. Она должна еще раз ее увидеть. Ха Ён сказал, что прошло целых два дня. На месте ли статуя? Эми не помнила, постоянный это памятник или передвижной, часть выставки. В любом случае наверняка он простоит там несколько дней, но нужно поторопиться. Время работает против нее с того момента, как она покинула свой остров, и два дня беспамятства в больнице тому подтверждение.
Эми вспомнила, как рассмеялась, когда сельский доктор сообщил, что у нее больное сердце и жить ей осталось считаные месяцы. Еще бы ей не умереть от разрыва сердца! Но веселье сменилось горечью, а затем и отчаянием. Она обязана еще раз поискать сестру, пусть даже в душе никогда не верила, что найдет. Но все же нашла. Хана рядом и ждет прихода Эми.
Эми сбросила одеяло. Ноги голые. Одета в больничную рубаху, нет даже белья. Эми сняла с пальца прищепку, и монитор зашелся в тревожном писке. Она наугад принялась нажимать на кнопки, спеша оборвать пронзительное верещание. Наконец повернула какую-то ручку, и звук стих.
Она осторожно слезла с койки, поискала одежду. Нашла в ванной комнате на тумбочке – вещи лежали аккуратно сложенной стопкой. Дочь постаралась. Эми оделась с поспешностью, на какую было способно ее немощное тело. Огляделась в поисках сумочки. Перерыла шкаф, тумбочку, заглянула даже под кровать, однако сумки нигде не было. А без нее она не может уйти.
Эми выглянула в коридор, направилась к сестринскому посту. В небольшой нише у окна стояла Лейн, смотрела в серое небо. Снова шел снег. Эми свернула к ней.
– Мама! Вы проснулись! Но что вы здесь делаете? – испуганно затараторила Лейн.
– Где моя сумка? – спросила Эми, стараясь говорить спокойно и буднично.
– Сумка? – повторила Лейн, будто не знала этого слова.
– Мне нужна сумка, чтобы уйти.
– Мама, но вам нельзя. Присядьте-ка здесь. – Лейн усадила Эми в кресло. – Ваша сумка у меня. Вот она. – Лейн порылась в груде пальто на соседнем стуле, выудила и протянула ей сумочку.
Эми прижала ее к груди и посмотрела на Лейн, не зная, как объяснить попонятнее. Мимо прошла медсестра, и Эми чуть приосанилась, будто прямая спина – свидетельство здоровья. Когда медсестра удалилась на достаточное расстояние, Эми чуть подалась к Лейн:
– Мне нужно вернуться к статуе. Дети меня не поймут, но ты, может, и поймешь.
