Признаться, меня куда больше красот творения, заботила сейчас собственная судьба. Нервное такое нарисовалось самочувствие. Даже беглое знакомство с контрактом показало, что освободиться от зависимости, в которую я себя неосмотрительно поставил, будет непросто. Суд пугал не столько скандалом, сколько объёмом усилий, которые придётся затратить. Такие разбирательства быстро не заканчиваются, а чем бы не завершилось дело, прилетать мне всё равно будет и серьёзно, поскольку Саторин разозлится основательно.
Я подозревал, что не стану сопротивляться, оставлю всё как есть, в надежде что наши отношения опять вернутся к естественному порядку. Вдруг причину, по которой Саторин слетел с катушек, удастся выявить и устранить? Ну вы уже поняли мою философию: чтобы подготовить задницу к порке, надо всего лишь спустить штаны, а полное освобождение этой дорогой мне части организма от плётки требовало таких усилий, что я был уверен: энергии у меня на это не хватит. Большой любитель плыть по течению, я опять примеривался, как уютнее устроиться в волнах. Ну шарахнет разок-другой о скалы (я неприязненно покосился на колючие творения Саторина), но ведь рано или поздно стремнина выровняется. Я фаталист. Фатально верю, что жизнь всё равно обласкает. Не розгами по интимному месту, конечно.
Отвлёкшись на свои тяжкие и местами пикантные думы, я едва не упустил кульминации. В этом Саторин был мастер. Не думаю, что во время представления он смотрел в публику, но меня в ложе мог разглядеть без труда, значит, следовало выразить должный восторг. Обнаружив, что вполне готов старательно подлизаться к господину и повелителю, я восхитился собственной бесхребетностью. А что мне ещё оставалось? О, вечный покой! В смысле: продолжительное безделье.
Завершающие мазки буквально вспенивали воздух. Соорудив отдельные композиции, Саторин теперь соединял их в одно целое. Это действительно выглядело захватывающим: собрать из груды металла и камней сияющую корону — верх мастерства, а сделать это так, чтобы публика лишь в последний момент поняла задумку автора — вообще крышесносно.
Я вдохнул и выдохнул, чувствуя, как слабеют колени. Саторин ведь действительно из живописных скал изготовил огромный на всю площадку атрибут власти. Так вот в чём заключался его план! Мне стало страшно и горько одновременно. Если этот идиот провалится, поражение на фоне его трактовки мира окажется просто сокрушительным. Оно нас уничтожит. С вершины славы мой господин и повелитель скатится на самое дно и вот тогда я точно не смогу разорвать контракт. Не брошу ведь я его на самом деле в трудную минуту, привык к балбесу за долгие годы. На вершине успеха мог бы отвернуться и уйти, в гнилой яме обстоятельств — нет.
Спохватившись, что отстаю от толпы, я принялся выражать свой восторг аплодисментами, сияющей улыбкой, общим выражением лица. Лжец я опытный и без труда могу изобразить то, чего и совсем не ощущаю. Мой болван ведь не ограничился воплощение на площадке вампирской короны, последним театральным жестом он поместил в нужное место белый цветок. Элемент в мёртвом окружении вроде бы живой, но всё равно отдающий искусственной красотой. От досады я готов был его убить. Он зарыл в землю себя и меня — неуютно придётся в общей могиле. Я невольно повёл плечами, словно освобождаясь от леденящих объятий склепа и случайно глянул на ложу противников.
Дина стояла там, немного в глубине и всё же на виду. Я узнал её сразу, и она узнала меня. То есть, я в таких вещах не ошибаюсь, хотя лицо её выглядело как маска, застывшим и бледным. Напудренный, аккуратно причёсанный в дорогих шмотках я должен был остаться для неё другим человеком, не тем, кого она утешала в минуту скорби, не тем, кто кормил недорогими улитками в простеньком ресторане. Видно глаза юных дев слишком зорки, не застит им свет блеск дешёвой мишуры.
Показалось не вынесу ещё и этого удара. Боль проснулась везде, словно опять отведал парализатора. Неужели мне до такой степени стыдно перед этим ребёнком? Романтический юноша её мечты оказался сволочью, грязным шпионом, втёршимся в доверие, чтобы выведать чужие тайны. Следовало провалиться сквозь пол дорогой ложи, но мне это было не по силам. Я остался на месте и испытал новый приступ душевной боли, когда взгляд бедной девочки переместился на оберег вампирской королевы, сиявший среди жёстких граней, а потом опять вернулся ко мне.
Дина ведь не понимала символики Саторинова творения, она приняла его последний жест, как плевок в лицо, знак того, что предана и унижена вся и без остатка. Она смотрела на претенциозную розу, а видела скромный белый цветок, что подарила мне от щедрой души.
