Святейший отец открыл брачный молитвослов в белом переплёте, пропел молитву и, закрыв книгу, проговорил:
— Принесите клятвы при свидетелях таинства и перед богом.
Рэн убрал вуаль с лица Янары. Взял её за руки:
— Я мог бы пообещать любить вас до последней минуты, отведённой мне в этом мире. Мог бы пообещать быть рядом с вами в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Я мог бы пообещать вам многое, но не стану. Я знаю, что буду любить вас всю жизнь без всяких клятв. Я беру вас в жёны, леди Янара, и отдаю вам своё сердце.
Она подняла глаза. Пытаясь вникнуть в смысл сказанного, задержала дыхание. Ощутила горячие крепкие пальцы, сжимающие её ладони. Почувствовала, как жар взбегает по рукам и обвивает горло. Её любят? Неправда… Мужчины не умеют любить.
— Я знаю, что буду верной женой и хорошей матерью, — проговорила Янара и не узнала своего голоса. — Я окружу вас заботой и лаской, разделю с вами светлые и тёмные дни. Я беру вас в мужья, король Рэн, и отдаю вам себя.
Они коснулись губами переплёта брачного молитвослова и обменялись невинными поцелуями в щёку. Святейший отец велел Янаре опуститься на колени, вновь прочёл молитву и возложил ей на голову золотой обруч, украшенный россыпью драгоценных камней, — обряд бракосочетания совместили с церемонией коронации.
Рэн помог Янаре встать, надел ей на палец кольцо с пурпурным алмазом и повёл через зал.
Смущённая и растерянная, исколотая взглядами дворян, как жалами ядовитых мух, королева Янара прошла мимо матери короля, ответив кивком на поздравление. Рука об руку с супругом прошествовала по живому коридору, покинула храм и села в карету. Она чувствовала, как покачивается экипаж, принимая ещё одного седока. Боковым зрением видела, как Лейза ёрзает на сиденье, кутаясь в меха, но продолжала рассматривать кольцо.
— Необычные клятвы, — сказала Лейза, когда карета тронулась. — Придумали на ходу или приготовили заранее?
— Я учила другую клятву.
— Я не услышала от вас ни слова о любви к моему сыну.
— Вы не услышали лжи, — произнесла Янара и отвернулась к окну.
Общий зал главной башни был жарко натоплен. Столы ломились от яств: мясо вяленое и жареное, рыба солёная и копчёная, дичь, фаршированная крупами и овощами. Голуби и куропатки лежали на блюдах, разведя ноги, как бесстыдные девки. Фазаны восседали на серебре, пряча наготу под ярким оперением. В вазочках мёд в сотах, приправы, соусы и специи, привезённые из заморских стран. Недаром поговорка гласила: «Чем острее еда, тем богаче хозяин». Работник кухни, отвечающий за соль, носил между столами поднос с солонками. Гости подсаливали кушанье и возвращали солонки на место.
Мужей веселили приглашённые кастеляном замка трубадуры. Они исполняли незатейливые песенки, щедро сдобренные непристойными шутками. Гости стучали кулаками по скамейкам и хохотали от души. Священники, стараясь сохранить благопристойный вид, надували щёки и вытирали слёзы. Рэн после каждой остроты хлопал ладонями по подлокотникам кресла и, запрокинув голову, смеялся со стоном. Лейза улыбалась, прикрывая губы рукой. А Янара, сидя между свекровью и новоиспечённым супругом, бледнела, краснела и не знала, куда смотреть.
Когда очередной трубадур покинул зал, Рэн вспомнил о жене.
— Давай в личном разговоре обращаться друг к другу на «ты».
— Я попробую, — кивнула она.
— Ты ничего не ешь.
— Я не могу есть, когда волнуюсь.
— Почему ты волнуешься?
Янара посмотрела на него, как на несмышлёное дитя. Потому что близится первая брачная ночь! Всё, что она знала о супружеском долге, можно было вместить в два слова: больно и грязно. Только в песенках постельные утехи кажутся забавными.
Рэн придвинул к ней вазу с бледно-кремовыми шариками:
— Попробуй персипан.
— Что это?
— Абрикосовые косточки и сахарный сироп.
— Моё любимое лакомство, — подала голос Лейза. — У марципана пресно-сладкий вкус, а у персипана кисло-сладкий.
Янара надкусила шарик.
— Ну как? — поинтересовалась Лейза.
— Вкусно, но много не съешь.
К возвышению, на котором стоял королевский стол, приблизился молодой человек. На подбородке курчавился пушок первой бороды. Русые волосы спадали на плечи лёгкой волной.
Прижимая к груди лютню, юноша галантно поклонился:
— Ваше величество! Меня зовут Тиер. Я бродячий менестрель.
— Бродячий? — насторожилась Лейза. — Я велела привести потомственных оседлых артистов. Выходит, ты обманул кастеляна.
— Я прибыл в столицу недавно и сразу почувствовал себя как дома.
Рэн дал знак гвардейцам:
— Выведите бродягу из зала и накажите сотней плетей.
Косясь на воинов, идущих по проходу между столами, Тиер протараторил:
— Я надеялся, что мои песни придутся вам по душе, мой король, и вы назначите меня своим придворным менестрелем.
Рэн жестом остановил гвардейцев:
— Смелое заявление. Но тебе придётся меня удивить. Что будешь петь?
— Сейчас — ничего. Моё пение вы услышите, когда я сочиню кансону о любви рыцаря к замужней даме.
— Ты точно менестрель? — нахмурился Рэн.
Держа лютню под мышкой, Тиер одёрнул суконную длинную куртку, подпоясанную обрывком верёвки, и вытянулся по струнке:
— Точно.
