Минул месяц, как в университете начались занятия. Мне несказанно нравилось сидеть в притихшей многолюдной аудитории и слушать лекции. Для меня еще не существовало категории лекций интересных и неинтересных. Я старался записывать слово в слово все, что говорил лектор. Часто не успевал, злился на свою медлительность. Тогда старался заглянуть через плечо сидящей впереди Энегуль в ее тетрадку.
Наши девушки, будто сговорились, все сидели в первом ряду. С начала занятий они как бы закрепили за собой эти места. Никто не возражал, хотя многим из парней, может, тоже хотелось сидеть в первом ряду. Но теперь каждый из нас считал себя уже взрослым: нынче запросто не подойдешь, не дернешь соседку за косичку. Напротив, ребята как-то опасливо сторонились девчонок, предупредительно уступали им дорогу, места. И первый ряд в аудитории уступили девушкам без споров, выразив этим свое высокое почтение к ним.
Правда, на нашем курсе оказались девчонки разные. У одних можно было и спросить, если что недослышал, заговоришь — они охотно отвечали, были интересными собеседницами. А другие одним своим видом напоминали колючку. Таких я опасался и обходил сторонкой.
Самого меня природа явно обошла, раздавая остроумие и веселость. Может, поэтому я всегда симпатизировал тем, кто был горазд на шутку, умел острить и часто искренне смеялся. Даже девушек, которые, не разобравшись в шутке, густо краснели и мгновенно затевали ссору, я остерегался и старался не заводить с ними разговоров.
Передо мной сидели Энегуль и Гульнара. На каждой лекции я видел их ровные проборы, косы, уложенные на затылках колечком, и у обеих одинаковые черные бантики. Даже имена у них были схожие: одну родители любовно назвали «Гранатовый цветок», другую — «Цветок матери». Но хотя обе и звались «цветками», до чего ж это были разные девицы!..
Когда я смотрел на Энегуль, в моем воображении возникал нежно-розовый, пьянящий легким ароматом цветок шиповника. Она любила пошутить, часто сама затевала споры с ребятами и упорно стояла на своем, бойко парировала выпады в свой адрес. А если кто-нибудь пытался поддеть ее, она презрительно усмехалась и, ни секунды не мешкая, срезала незадачливого шутника метким словом. Мне кажется, большинство наших ребят с первого же дня влюбились в Эне. И все-таки ее отец зря так убивался за свою дочку. Энегуль была не из тех, кто может дать себя в обиду. Ее блестящие, словно маслины, чуть раскосые глаза начинали светиться, едва она вступала в спор. Щеки розовели. На лице появлялась ироническая улыбка. И она становилась красивее всех девчонок нашего курса.
А вот Гульнара была другой. За короткое время она успела несколько раз поссориться с подругами, не говоря уже о парнях. Меня так и подмывало назвать ее крапивой, хотя внешне она скорее напоминала декоративную южную розу. Она и носила всегда яркие платья. Одевалась со вкусом, по моде. Надо отдать должное ее внешности: прямой тонкий нос, брови вразлет, чуть припухлые вишневые губы, угольно-черные волосы, нежный овал лица. И все же я думал, что тот, кто влюбится в нее с первого взгляда, потом быстро разочаруется.
Гульнара всякий раз перед самым приходом лектора (будто подкарауливала его) плавно вступала в аудиторию, садилась на свое место рядом с Эне и словно окаменевала. Только иногда поднимет руку, чтобы поправить заколотые на затылке волосы. Так и просиживала все лекции, не шелохнувшись и не перекинувшись ни с кем даже словечком.
Однажды Орунбай, хихикнув, заметил тихонько: «Ба, да кому же в невесты достанется эта статуя?» Хотя он и не назвал никого, Гульнара, видать, поняла — медленно обернулась и, испепелив наглеца взглядом, громко заявила:
— У тебя черви завелись в том месте, на котором сидишь? Или всего только язык зачесался? Ходячий труп!
Сидящие поблизости прыснули, зажимая рты ладонями. А бедный Орунбай остолбенел, сам видел — у него отвисла нижняя челюсть, а лицо стало землистого цвета. Целый час бедняга не в силах был слова выговорить — язык отнялся. Я подумал: лучше бы не оглядывалась красавица Гульнара.
Когда в институте кончались лекции, мы возвращались в общежитие вчетвером: я, Орунбай, Садык и Ораз. По пути мы заходили в магазин и покупали что-нибудь на ужин. После этого сетку, набитую продуктами, доставалось нести Орун-баю, и вот почему. С тех пор как мы поселились вчетвером в одной комнате, прошло достаточно времени, чтобы узнать, кто на что горазд. В Орунбае мы приметили хозяйственную жилку, чего нам всем не хватало. И, не сговариваясь, выбрали его завхозом. Кроме того, он был громадного роста и недюжинной физической силы и, видно, сознавая свое превосходство, носить сетку с покупками вызвался добровольно.
Мне хочется познакомить вас с моими ребятами. В тот радостный день, когда мы узнали, что стали студентами, решили отметить счастливое событие. Купили вина. Собрались в нашей комнате. Ораз, подняв граненый стакан с шампанским, воскликнул:
— Да здравствует коммуна четверых!
Мы поддержали:
— Гип, гип — ура!.. — Чокнулись, от радости едва не расколов стаканы, и выпили.
