— Ответственность спасения нашей коммуны от голодной смерти беру на себя. Вечером поведу вас в ресторан! Плачу сам! Молитесь о моем здравии и о том, чтобы мою шею наконец обвила белоснежными руками самая красивая девушка в Ашхабаде!..
— О аллах всемогущий, удовлетвори ты все пожелания нашего Садыка. Аминь! — произносил Ораз, закатив глаза, и проводил по гладкому подбородку ладонями.
— Аминь!.. — подхватывали мы и повторяли его жест.
Садык принаряжался, уходил. Мы оставались ждать вечера, подтянув потуже пояса. Наступала ночь. А Садыка все не было. Каждый, чтобы отвлечься, старался заняться каким-нибудь делом.
— О аллах, мы берем свои слова обратно! — жаловался Ораз, когда ждать становилось невмоготу.
Только утром, проснувшись, нашли мы Садыка спящим на своей кровати. Растормошили его — и видим: выражение лица у Садыка такое же унылое, как у нас. И мы, щадя его самолюбие, не задавали вопросов. Каждый думал, где бы раздобыть денег: одолжить или каким-то способом подзаработать — на товарной станции поразгружать вагоны или наняться к кому-нибудь делать кирпичи..
Третьего моего друга, как вы уже, наверно, догадались, звали Ораз. Родом он был нз Мары.
Ораз три года назад кончил десятилетку, но поступить в институт не смог: пришлось идти работать, чтобы содержать старую мать и невестку с племяшами, покуда не возвратится с военной службы старший брат. А когда брат вернулся, они вместе работали еще целый год, и, видать, военная подтянутость передалась Оразу от брата. Он оказался среди нас самым дисциплинированным, сразу составил себе распорядок дня и старался строго его соблюдать: вставал в шесть утра, извлекал из-под кровати гантели и делал гимнастику. Потом завтракал и начинал готовиться к занятиям.
Вначале мы все были в нем страшно разочарованы: гремя гантелями и посапывая во время гимнастики, он будил нас раньше времени. Особенно недовольно ворчал Садык — правда, ленясь открыть глаза и сунув голову под подушку: Садык больше всех нас любил поспать. Но постепенно мы привыкли к странным повадкам Ораза. А теперь и сами постепенно усваиваем его «воинский» режим. Правда, когда мы все четверо, усердно предаваясь гимнастике, толчемся по комнате, к нам прибегают с протестом с нижнего этажа. Но на днях слышал я краем уха, будто ребята, живущие под нами, тоже купили гантели. Сдается мне, с легкой руки Ораза все в общежитии станут скоро спортсменами.
Я стал замечать за собой, что, подражая Оразу, невольно перенял его манеру жестикулировать, покровительственно похлопывать собеседника по плечу. Незаметно для себя начинаю пользоваться его словами: «старина», «малыш», «дед», — Ораз даже девчонок называет «старухами».
Ораз любит хорошо и красиво одеться. Он как-то отозвал в сторонку Орунбая, пришедшего в институт в измятых, словно жеваных, брюках и расстегнутой рубахе, на которой не хватало пуговиц.
— Послушай, дед, — сказал Ораз, — почему ты пришел неодетый?
— Как неодетый? — изумленно вытаращился Орунбай.
— Ты только прикрылся, чтобы не быть голым. И то пупок выставил напоказ.
Орунбай испуганно оглядел себя. Потом расплылся в улыбке и погрозил пальцем:
— Разыгрываешь меня, ведь не видать пупка…
Сам Ораз своей аккуратности, наверно, тоже научился у брата. Одежда на нем была тщательно выглажена и подогнана по фигуре. Он всегда знал, какая в нынешнем сезоне мода, в соответствии с этим сужал или расширял брюки, перемещал с места на место карманы, перешивал пуговицы.
Мы часто подтрунивали над этими его привычками: мол, они к лицу только девчонкам. Но и сами не заметили, как его манера следить за собой передалась нам: скинувшись по рублю, купили электрический утюг.
Иногда мы старались поддеть Ораза, высмеивая его пижонство. Он отмалчивался, усмехался. Он вообще немногословен был, наш Ораз. Даже когда спрашивал его преподаватель, отвечал кратко и четко, не мешкая, словно рапортовал.
И конспекты, которые Ораз вел на лекциях, были под стать его ответам. Все в них излагалось сжато и понятно — самая суть. Когда оставалось мало времени до экзаменов, я предпочитал проштудировать его конспекты, а не зубрить учебники, толстые, как кирпичи. Он охотно давал нам свои записи, да и не мог иначе: ведь он первый назвал наш союз «коммуной четверых».
Мохнатые снежинки плавне кружатся в воздухе и, едва коснувшись земли, тают. Ветер выдувает из арыков прелые листья, устилает ими тротуар. Низко, чуть не задевая голые ветви чинар, ворочаются грязные облака. Они заслонили небо и не пропускают свет. Быстро наплывают сумерки.
