Тоска…. И без того тягостно на сердце, а тут еще ненастный день добавляет. Я медленно шел по улице. Полы моего пальто трепал нахальный ветер, толкал меня то в спину, то в грудь, то в плечо. Я застегнул все пуговицы, надвинул до бровей ушанку. На остановке троллейбуса девчата и парни громко разговаривали и смеялись. А меня злил их задорный хохот. Тягостно на душе, и кажется, что мир померк. Почему они этого не замечают? Почему им весело, когда мне хочется скулить и выть по-волчьи?.. Я поспешно ушел от остановки. Решил идти пешком. От главпочтамта до нашего общежития не так уж далеко.
Вначале я спрашивал на почте письма раз в неделю. Потом стал наведываться чаще, через день. А теперь хожу два раза на день. Получил несколько писем от Байрама, написанных под диктовку мамы. От Чары-мугаллима. И только от Донди ни одного письма.
А вначале я думал, надеялся, что первой мне ответит Донди. Даже поздним вечером, ложась спать, я подолгу не мог уснуть, все воображал, как она с радостью выхватит мое письмо из рук Эджегыз, обнимет ее и убежит в сад, и будет читать, украдкой поглядывая по сторонам, чтобы никто ее не застал врасплох.
Вслед за первым я написал Донди еще два письма. И опять не получил ответа.
В каждом письме к маме я спрашивал, здоровы ли все они, спрашивал, что изменилось в ауле за мое отсутствие, как учится Эджегыз и здоровы ли ее одноклассники. Получив ответ, я перечитывал его несколько раз. Но хотя бы словечко о Донди!.. Будто все сговорились ничего не писать о ней. А вдруг Эджегыз не сумела передать ей моих писем?..
Подойдя к общежитию, я остановился у подъезда: у меня сейчас, наверное, слишком кислая физиономия, чтобы мое появление привело в восторг членов нашей коммуны. Я представил себе, как они смиренно сидят за столом над учебниками, и невольно усмехнулся: небось близорукий Орунбай уткнулся носом в страницу и битый час зубрит один и тот же абзац из Гегеля.
Староста нашей комнаты Ораз предложил ввести в устав коммуны обязательные занятия за «круглым столом» от семи до десяти вечера. Отступление от устава допускалось в исключительных случаях. А мне нынче не то что зубрежкой — дубиной в голову ничего не вобьешь, никак не мог заставить себя усесться за «круглый стол.». Что я скажу ребятам? Рассказывать про Донди не хотелось Впрочем, нет, про Донди я им уже говорил. И не раз. Они не знают только того, что Донди меня забыла, что я каждый день болтаюсь между общежитием и почтой, как челнок в ткацком станке. Представлю себе иронические улыбки ребят, когда они узнают обо всем, — и к горлу подступает сухой комок злости на свою доверчивость, на неверность Донди. Ораз, правда, достаточно благороден и не начнет насмешничать и напоминать, что он оказался прав…
Когда я рассказал ребятам про Донди, Ораз пытался доказать мне, что у первой любви конец всегда печальный, что первая любовь искренна, но наивна и очень скоро проходит — перегорев, испаряется, тает, как дымок в небе. Я спорил с ним и благородно негодовал, как это Ораз собирается разуверить меня в Донди? Неужели он оказался прав, а я настолько наивен?.. Что ж, не пишет — не надо! Забыла — пусть! Я тоже сумею забыть. Однако насмешки друзей вряд ли забудутся легко. Поэтому я молчал, таил все в себе, избегал расспросов друзей. И сейчас не знал, как скоротать время.
Разбрызгивая коричневый талый снег, к остановке подкатил троллейбус. Около общежития всегда выходило много народу. Парни и девушки, точно горох, высыпали из тесных дверец и шумной гурьбой устремились к общежитию. Я увидел Энегуль. Внезапно озорная мысль пришла мне в голову, я догнал ее и взял под руку. Она улыбнулась.
— Эне, — сказал я. — Пойдешь со мной?
— Хоть на край света. — ответила она смеясь.
— Мне сегодня хочется кутнуть.
— Каким же образом?
— В ресторане.
— В самом деле? Ты, наверно, нашел клад, Дурды?
— Я целый час дожидался тебя на остановке, чтобы пригласить.
— А что за повод?
— Просто так. Мне приятно быть с тобой.
Эне засмеялась, слегка откинув голову.
— Считай, что я тебе поверила — принимаю твое приглашение. Только, если уж ты дожидался меня час, думаю, достанет у тебя терпения еще на несколько минут? Я забегу в общежитие — переоденусь и возьму денег.
Я прижал руки к груди и склонил почтительно голову. Энегуль улыбнулась и, легко взбежав по ступенькам, исчезла в подъезде общежития.
Энегуль, да и я сам тоже, были очарованы, попав в эти светлые, высокие, залитые потоками дневного света хоромы. Из зала доносилась приглушенная массивной дверью джазовая музыка.
Я впервые был в ресторане, но старался сделать вид, будто все мне давным-давно знакомо и нисколечко не волнует. Мы сдали пальто в гардероб, я взял Энегуль за руку и повел в зал.
— Какими прожигателями жизни мы, должно быть, кажемся! — шутила Энегуль. — Узнает отец, достанется же мне! Зато буду утешаться, что хоть разочек была в ресторане. И не с кем-нибудь, а с тобой, правда, Дурды? За такое удовольствие я согласна любую трепку получить.
