Стараясь успокоить себя, я думал: «Стоит ли жалеть о пироге, упавшем из рук в дорожную пыль?..»
Торе шумно посапывал, бормотал во сне что-то невнятное. Сгоряча я хотел разбудить его, расспросить о Донди, но передумал. Зачем этому человеку понадобилось напоминать мне давным-давно забытое? Разве не он сам, отец Донди, постарался, чтобы и я и она вырвали из своих сердец память друг о друге? Я сидел, прислонясь к остывшей печке, безучастно смотрел на квадрат окна, откуда сочился призрачный свет, наполнял комнату таинственными тенями, слушал, как в углу шуршит мышь, — и даже не заметил, как разболелась голова от мыслей, путаных, бессвязных, которым не было ни конца, ни края.
В тот год, помнится, зима выдалась злющей. Старики сказывали, что, почитай, лет двадцать не видали такой стужи и столько снега. И не то беда, что зима пришла суровая, а то, что рано подступила, нежданно-негаданно нагрянула. В эту пору каждый год чабаны еще только начинали заворачивать колхозные отары в аулы, где уготовлены для них были теплые кошары, и до первых заморозков успевали добраться до места. А тут с октября зарядили дожди. Раскисли дороги — и на арбе не проехать, не то что на машине. Две арбы так и застряли неподалеку от аула, увязнув по самые оси в глине. Возницы выпрягли лошадей, чтобы не мучить зря животных, и оставили свою двухколесную технику среди чистого поля с задранными к небу дышлами. Думали, когда перестанет дождь, вернутся с кетменями и лопатами и вызволят свои арбы из плена. Однако, прежде чем высохла после дождя земля, ударили морозы. И остались арбы стоять на дороге, вмерзшие в землю, воздев руки-дышла к небу, будто молили о помощи. На деревянных спицах огромных колес наигрывал тоненько разбойник-ветер. По степи носились, вырывая траву с корнем, громадные белые метелки, извивались, мешались в бешеном хороводе — это ветер вздымал мелкий сухой снег, перемешанный с песком, и швырял на аул, припавший к ровной груди степи.
Как-то в степи чабанам, которых непогода застала на полпути к дому?
Наша мама не находила себе места, ежилась в страхе, слыша тягучее и злое завывание ветра в трубе. Шептала что-то побледневшими губами, словно молилась. Приговаривала:
— Горе мое!.. Знала бы сейчас, где отец ваш, побежала бы, отнесла ему тулуп, что-нибудь горячего поесть… В такую пору и волки стаей могут напасть. Убереги его, господи…
Мы все трое — я, мой старший брат Байрам и сестренка Эджегыз — старались ее успокоить как могли. Каждый говорил свое: мол, отец, наверно, просто задержался в степной кошаре, пережидает непогоду; или, может, уже где-нибудь совсем близко, подходит с отарами к аулу. А на душе у самих тоже кошки скребли. Когда начинало смеркаться, мне становилось страшно.
Но прошел день, минул второй. Многие чабаны уже пригнали свои отары. А нашего отца все не было и не было… В кишлаке переполошились и родные подручных моего отца. То и дело прибегали к нам, спрашивали, нет ли вестей.
Мать повязала голову теплым платком, надела полушубок.
— Пойду к Торе-аге, пусть верховых пошлет в степь на розыски. Он заведующий фермой, кому еще заботиться о чабанах, как не ему.
Я напросился проводить маму до дома Торе-усача.
Белая мгла разлилась в степи. Солнце лохматым рыжим клубком висело в небе, едва просвечивая сквозь белый полог тумана. Упругий ветер на разные голоса гудел в ветвях деревьев, покрытых ледяной коростой. Срывалась из-под ног поземка, снег больно хлестал по лицу. Снег вился, завихрялся над полем, вздымался до самого неба, белой пеленой закрывая солнце. «Ва… уу-у… ва-ва-ва…» — стонут телеграфные провода, будто кто-то водит по ним огромным смычком. Мать быстро хватает меня за руку, притягивает к себе.
— Снова волки объявились, — говорит она. — Давно их не видели в наших краях. Там, слышно, овцу ночью задрали, а там на человека напали…
— Жаль, я палку не прихватил, — сказал я, тревожно озираясь по сторонам.
— Днем-то они в кишлак не заходят, — успокоила меня мать.
Я не вошел в дом заведующего фермой, остался ждать маму у ворот. На то у меня были свои причины. Этим летом мы с мальчишками забрались как-то в колхозный сад. Только я пристроился на дереве и стал собирать за пазуху яблоки, кто-то крикнул: «Торе-ага идет!» Товарищи, словно переспелые плоды, посыпались с дерева. А мои штаны, как назло, зацепились за сук, и спрыгнул я прямо в руки к Торе. Он мне тогда больно надрал уши и отобрал яблоки. Держась за горящие уши, я отбежал подальше и крикнул ему: «Торе-усач!..» А когда он обернулся, надул щеки и выпучил глаза — состроил ему рожицу. Заведующий фермой погнался за мной, смешно подпрыгивая и поддерживая руками толстое брюхо. Но где ему было за мной угнаться!.. Мальчишки смотрели на нас и покатывались со смеху. «Торе-усач! Торе-усач!..» С тех пор и приклеилась к нему эта кличка.
Прошло уже несколько месяцев, но я все же старался не попадаться на глаза Торе-усачу. И раньше-то он вызывал во мне неприязнь, а теперь и подавно.
Вот и остался я, к удивлению матери, стоять на пронизывающем ветру, постукивая ногой о ногу и потирая ладони.
