Вскоре мать вышла из дома заведующего, и мы направились домой. Торе-усач ей сказал, что поисковая группа давно уже отправлена в степь. Мы немного успокоились.
Отец пришел поздним вечером следующего дня.
Мы только уселись было ужинать. Мать развернула на кошме, на полу, скатерку, поставила три касы с горячей жирной шурпой. Разломила на несколько частей чурек. Подала каждому деревянную ложку. Все это она делала молча, и по ее отсутствующему виду нетрудно было заметить, что мысли ее блуждают где-то далеко в степи, над которой куролесит метель, сбивает с дороги отары… Старшего брата Байрама сегодня тоже не было дома. Он еще утром отправился в центральную усадьбу колхоза и все еще не вернулся. Мы все ждали его, думая, что Байрам привезет вести об оставшихся в степи отарах и чабанах. Не дождавшись, сели ужинать. А за аулом, словно голодный волк, завывал ветер. Буран, который уже день сек все живое на земле, бросал в окно снег, перемешанный с песком, принесенным, должно быть, из самих Каракумов. Белая мгла затянула небо.
И едва мы потянулись ложками к шурпе, медленно и бесшумно отворилась дверь. От двери понесло холодом, и мы все разом обернулись. В черном проеме, устало притулившись к косяку, стоял наш отец. Мы его даже не сразу узнали: он походил на странствующего дервиша. Я сорвался с места и бросился к отцу, повис у него на шее, сестренка Эджегыз тоже… Мать поднялась, заулыбалась смущенно и радостно, растерянно вытирая руки о фартук. Отец плотно притворил за собой дверь, обнял всех по очереди. Я почувствовал, что он очень горячий. И дышит как-то часто и с хрипом.
— Боже мой, какой ты стал… — сказала мать, качая головой и скорбно приложив ладонь к щеке.
Я только теперь увидел, что на отце от коричневого суконного чекменя, в котором он обычно ходил, остались лишь лохмотья, жесткие с мороза, словно жесть. Глаза ввалились. Бледные худые щеки обросли густой бородой. Он улыбнулся и потрепал меня и Эджегыз по голове. Затем достал из кармана гостинцы: пригоршню курта — сушеных шариков из соленого овечьего творога. Он знал, что мы с Эджегыз любим их больше, чем конфеты.
Мать помогла отцу раздеться. Принесла таз и полила ему на руки. От ужина отец отказался, попросил скорее приготовить постель и, присев на кошму, стал стягивать развалившиеся кирзовые сапоги.
— Три ночи не ложился, — сказал он хриплым голосом и гулко закашлял. Потом как-то виновато взглянул на мать. — Хоть часок сосну… А там разбудишь. Встану, поем, поговорим. Соскучился по вас…
Я тут же заявил, что лягу с отцом. Отец согласился. Когда он ночевал дома, мы всегда спали вместе: укрывались одним одеялом, под голову клали одну длинную подушку.
Зимой темнеет рано. А лампу мы зажигали не всегда. Экономили керосин, за ним приходилось добираться в самый райцентр. Поэтому я чаще всего залезал в постель раньше, чем куры усядутся на насест. И пока не приходил с работы отец, был единственным владельцем огромного одеяла и длиннющей подушки. Как бы поздно ни вернулся отец, я всегда просыпался, когда он отворял дверь, ждал его и во сне. С трудом приоткрывал глаза и сонным голосом спрашивал: «Папа, это ты?» Отец гладил меня по голове шершавой рукой и высыпал мне прямо на подушку горсть курта. Я часто так и засыпал с солоновато-кислым куртом за щекой. Мать разогревала отцу ужин. Поев, он укладывался рядом со мной. Я обязательно просовывал свою руку ему под шею. И не существовало для меня на свете никаких других благ, если я слышал рядом с собой тихое и ровное дыхание отца.
Отец в год всего несколько недолгих зимних месяцев жил дома. А все остальное время проводил на джайляу. Потому-то мы все и успевали так сильно по нему соскучиться… Наша мать не могла отправляться в кочевье с отцом из-за нас: мы с Эджегыз учились в школе. Я в седьмом классе, сестренка — в пятом.
И вот отец вернулся, чтобы до самой весны пробыть с нами дома.
Мать вынула из ниши постель.
— Где ж ты задержался так долго?.. Мы тут не знали что и думать… Какие только мысли в голову не забредут… Все ли у тебя благополучно? — приговаривала она, раскладывая на кошме возле стены одеяла.
— Эх, и не спрашивай! Отдохну, потом расскажу обо всем…
Мать стянула с отца рубашку, потерявшую цвет от пыли и пота.
— Какой ты горячий. Уж не заболел ли?
— От усталости все тело ломит. Ничего, пройдет. Посплю немного, и пройдет…
— Перекусил бы…
— Не хочется что-то…
