— И во всем этом виноват ты, начальник, — сказал отец, бросив пиалу на скатерть. — Будь ты порасторопней…
Торе-усач сморщился — не то от выпитого, не то от услышанного.
— Ты и вправду винишь меня? — спросил он, настороженно сузив зеленые глаза.
— Ты, друг мой любезный, ты во всем виноват!
Торе-усач просунул за ворот палец и повел толстой, налитой кровью шеей, словно рубашка душила.
— Я говорил тебе только про овец… А нам, чабанам, каково пришлось? Аллах только знает, сколько, придя домой, слягут в постель. Ты не дал нам ни теплой одежды, ни плащей, ни палаток, ни продуктов. Питались овечьим молоком. И только. А наступили холода, и того не стало! Перешли на мясо. Без крошки хлеба. Как дикари!.. Да где мы находимся — в своей стране или нет?.. Хочешь — обижайся, а не доложу я об этом кому следует, мои же чабаны меня презирать станут.
— Да кто же мог предвидеть, что зима в этом году нагрянет так рано? Собирался я вам отправить все, что надо, да не успел… — уже сквозь зыбкий сон слышал я голос заведующего фермой, Торе-усача.
На меня наплывало смутное видение унылой, заледенелой степи, исхлестанной ветрами, и медленно бредущих по ней отар, подгоняемых простуженными голосами чабанов. Овцы поскальзываются, падают, разбивая ноги о лед. Заиндевелые спины их белы, словно присыпаны мукой. На впалых боках шерсть смерзлась в сосульки. Овцы охрипли от блеяния, прячут на ходу головы друг под друга, стараясь хоть как-то укрыться от пронизывающего, сшибающего с ног ветра, который в степи волен и не терпит преград…
Я проснулся среди ночи. Отец и Торе-усач все еще говорили, тихо, почти шепотом, и как-то отрывисто, сквозь зубы, будто ссорились. Касы перед ними стояли пустые, на их краях застыл красный от томата жир. Бутылка валялась на дастархане.
— Друг я тебе или нет? — спрашивал Торе-усач, подавшись всем корпусом к отцу. — Скажи — Друг? Что молчишь?.. Тебе, непутевому, добра хочу. Дело предлагаю…
Отец сидел, опустив на грудь заросшую голову, и исподлобья глядел на тускло поблескивающую бутылку.
— Н-нет, н-не выйдет, — сказал он, помотав головой, и в упор посмотрел на заведующего. — Лучше под суд, чем на такое дело…
— Тьфу! — плюнул Торе-усач в сторону порога. — А ты знаешь, чем тебе это грозит?..
— Ответ держать оба будем.
— Я свою вину не отрицаю. Но у меня ее гораздо меньше, чем у тебя. Я выкручусь. А тебе и штанов не хватит расплатиться с колхозом… По-дружески предлагаю: составим акт не на триста утерянных голов, а на пятьсот, на шестьсот. Я это устрою. Кто не поверит, пусть отправляется в степь да пересчитывает, хе-хе, оставшихся там овец. Твоим помощникам тоже дадим понемногу в зубы, чтобы рот замазать. Будут помалкивать. А тебе вырученных денег хватит откупиться от суда, да и самому еще останется.
— Ты меня судом не пугай. Не из пугливых я. И не из таких, кто на горе людском добро наживает! — повысил голос отец. — Обо всех по себе не суди, начальничек! Не быть мне Курбаном, если ты останешься в заведующих. Не на своем месте ты сидишь, Торе, в лицо говорю — не осуждай…
Помолчали. Потом Торе-усач нехорошо усмехнулся, сузившимися глазами глянул на отца.
— Послушай, чабан, — прошипел он. — Ведь тебе еще придется доказать, что те триста голов у вас околели. Может, они у вас вовсе и не пропали, а? Может, они у вас обернулись вот в это, а? — Торе-усач поднес к самому лицу моего отца руку и многозначительно потер друг о друга большой и указательный пальцы. — Ведь иногда случаются такие превращения… Хе-хе-хе! Случаются, чего греха таить…
Мой отец покачнулся, как от удара, побледнел. Глаза загорелись недобрым холодным огнем. Секунду с презрением рассматривал своего гостя, будто видел его впервые. Потом произнес тихо, сдавленно, и было видно, как трудно ему выговаривать эти слова:
— Вон из моего дома, подлец! Вон!.. — И, закашлявшись, схватился одной рукой за грудь, другой указал на дверь.
Я никогда не думал, что отец может выгнать из дома гостя. От неожиданности я даже позабыл о Торе-усаче, сел в постели и начал протирать глаза.
Торе увидел меня, осекся. Ни слова не говоря, встал и пружинистой походкой направился к двери. У порога, снимая с гвоздя шубу, обернулся:
— Пожалеешь! Ох, как пожалеешь!.. — И, выйдя, с силой захлопнул дверь.
Посидев немного, отец погасил лампу и лёг не раздеваясь. Видимо, продрог. Долго ворочался с боку на бок. Ворчал:
— Ишь, выручать решил, «руку протянуть утопающему»… Думает, все такие, как сам. Начхать на таких начальников, как ты! Ишь, пройдоха! Давно тебя гнать пора, мироеда… Своим братом решил постращать, районным прокурором; мол, я буду один за все ответ держать, а он сухоньким из воды выйдет. Все равно солнца ладонью не прикроешь. Правда — она как солнце, любую мглу пробьет.
В трубе по-волчьи подвывал ветер. В курятнике прокричал петух. Наш, узнал его я. Значит, скоро начнет светать…
