Я уходил из родного аула во второй раз. На сердце тяжелым камнем лежало дурное предчувствие… Гляжу ли с тоской на дорогу, серой змеей вползающую к горбам далекого холма, или окидываю взглядом нашу рыжую степь под лазурным небом, обернусь ли к домам родного аула, дрожащим в розовом предзакатном мареве и похожим на мираж, — всюду вижу мамины большие серые глаза, желающие сказать мне так много, что не хватило бы на все и жизни. Если бы я знал, что сегодня вижу их, эти родные и близкие мне глаза, последний раз, — уехал бы я разве!..
Я вернулся в Ашхабад в тот самый день, когда начались занятия в университете. Ребята приехали намного раньше и ждали меня. Вечером, собравшись вместе, мы устроили маленький пир. Орунбай привез из дому баранью ногу. Садык не забыл о своих обязанностях и по старой привычке взялся готовить каурму. Меня отправили в магазин за вином. Когда я вернулся, из кухни уже разносился манящий запах жареного мяса.
Стол накрывал Ораз. Мы все сходились на том, что у Ораза тонкий вкус и что он украсит наше праздничное застолье как подобает. И не ошиблись. На нашем круглом столе, покрытом добытой где-то белой скатертью, стояла в банке целая охапка сентябрьских роз. Цветы были роскошные — пламенно-красные и нежно-розовые. Комнату нашу словно перенесли в благоухающий сад.
А вот и огород в миниатюре: на широком блюде аккуратно разложены огурцы, помидоры и лук. Рядом — стопочка слоеных лепешек, которые мне дала мама на дорогу.
Вскоре Ораз весь стол заставил всевозможными яствами — гостинцами, что навезли ребята из дому. Ни один стол в ресторане не мог бы сравниться с нашим.
Садык принес жареное мясо. Мы расселись. Выпили. Нами владело радостное чувство — наконец мы снова вместе и впереди целый год студенческой жизни. Ораз сходил к соседям и принес проигрыватель, поставил пластинку. Садык снова налил всем; мы встали, звякнули граненые бока стаканов…
На второй день мы поднялись поздно. И когда собирались в университет, мне принесли телеграмму. Дрожащими руками я распечатал ее: «Срочно приезжай. Маме плохо. Байрам». Сердце у меня упало. Я застыл на мгновение, потом метнулся к своей кровати, выдернул из-под нее чемодан и стал швырять в него необходимые вещи. Ребята, мрачные, стояли надо мной и молчали. Я схватил со стола несколько ломтей лепешки, оставшихся с вечера. Завернул в газету, сунул в чемодан — перекушу в дороге.
— Сегодня поезда в вашу сторону уже не будет, — сказал задумчиво Ораз.
Я взглянул на часы: самолет тоже улетел четверть часа назад.
— Я выйду на Анаускую дорогу. Может, доеду на попутной машине.
— Пошли. Мы проводим тебя.
Машины по Анауской дороге сновали взад-вперед, обдавая нас пылью и горьким запахом отработанных газов. Мы потеряли более часа, голосуя у обочины. Остановились всего два грузовика: они сворачивали в сторону на полдороге к нашему райцентру. От досады я еле сдерживал слезы. Казалось, весь свет восстал против меня. Я сел на чемодан, обхватил голову ладонями. Ораз положил руку мне на плечо:
— Не отчаивайся, браток. С кем не бывает. Может, еще все обернется благополучно…
Потеряв надежду остановить какую-нибудь машину, ругая отборными словами шоферов, подошел Орунбай.
— Знаешь, Дурды, — сказал он. — Я приехал в Ашхабад третьего дня на товарном поезде. Может, попробуешь?..
Я с благодарностью взглянул на него — я был готов ехать хоть верхом на осле, лишь бы поскорее добраться до дому, увидеть маму, которая, наверно, все глаза проглядела, дожидаясь меня.
Мы пришли на товарную станцию. Уже начало смеркаться. Никого здесь не было, кроме стрелочников и путевых обходчиков. У одного из них я узнал, что товарный поезд, который стоит на запасной ветке, отправится через полчаса. Все товарные поезда — за редким исключением — останавливались на нашей станции.
Мимо нас, сверкая сплошной яркой лентой освещенных окон, пронесся скорый поезд. Я с завистью проводил его взглядом. Он проскочит наш райцентр, не сбавляя ходу.
— Лучше бы на нем поехал. Там бы спрыгнул, — заметил я.
— И родная мать даже не узнала бы, что любимый сын спешил на ее зов, — ответил Ораз.
Звяканье буферов, нарастая, быстро приближалось вдоль состава. Мой товарняк тронулся. Я торопливо пожал руки ребятам и вскочил на подножку…
Через каждую четверть часа, а то и меньше, мелькали мимо зеленые и красные огни семафоров. Холодный ветер врывался в тамбур, пронизывал меня насквозь. Я сел на корточки, сжался в комок, поднял воротник куртки. А колеса вагонов дробно стучали, словно хотели успокоить меня. «Сейчас до-е-дем, сей-час до-е-дем…»
Не сбавляя скорости, поезд проскочил небольшую станцию — группу беленьких одноэтажных домиков и безлистых деревьев, неярко освещенных фонарями. Я не успел даже разглядеть название. И опять холодный мрак вокруг, чернота, в которой угадывался широкий степной простор.
Поезд остановился на какой-то станции. Я, кажется, немного вздремнул, не заметил, как в тамбуре появился человек в брезентовом плаще с башлыком, с фонарем в руках. Он направил на меня яркий луч и спросил по-русски:
