— Кто здесь?.. Ну-ка слазь, пока не пришлось на ходу прыгать!
Я поднялся, с трудом расправляя отекшие и озябшие ноги, и пролепетал:
— Я студент…
— Ну так что же, что студент! Студентов не касается разве установка, запрещающая ездить на товарных составах? Ну-ка слазь! Не то позову сейчас милицию, — пробасил железнодорожник, грозно надвигаясь и вытесняя меня из тамбура.
Я вынул из-за пазухи телеграмму и плачущим голосом проговорил:
— Мама… Телеграмму брат прислал…
Проводник посветил на телеграмму. Кашлянул в кулак. Потом вздохнул и стал спускаться по ступенькам, держась за поручни. Спрыгнув на землю, хмуро бросил: «Через две остановки — твоя станция. Не усни смотри, а то скатишься под колеса», — и медленно пошел к хвосту состава, шаркая по галечнику кирзовыми сапогами, посвечивая на колеса вагонов.
Я проснулся от резкого толчка. Состав, скрежеща колодками, тормозил. Две остановки уже были. Значит, эта станция — моя. Промелькнул и поплыл назад зеленый глаз семафора. Показалось знакомое здание из кирпича и низкий перрон. Я спрыгнул, не дожидаясь полной остановки поезда…
Я шел той самой дорогой, которой уходил всего два дня назад. Но какой она казалась теперь длинной! Я устал от быстрой ходьбы, в груди саднило, ноги стали какими-то чужими, хотелось сесть у обочины на сухую траву и отдохнуть хотя бы несколько минут. Но я боялся, что меня сморит сон. И я шел вперед, даже временами ускорял шаги, будто меня кто-то подталкивал в спину.
Начинало светать… Сентябрь в наших краях обычно бывает ветреным. А сейчас стояла удивительно тихая погода. Ни одна былинка не шелохнется. Вдалеке слышен собачий лай. Уже близко. Вот уже доносится разноголосье лягушек в канале. Запахло кизячным дымом.
С замирающим сердцем вступил я в наш аул. Приземистые мазанки и деревья окутаны синеватым туманом. Еще не видать ни огонька. Только в нашем окошке желтеет свет. Значит, наши не спят. Вот скрипнула дверь. Во дворе темнеют силуэты людей. Кто-то сидит на топчане под шелковицей. Вполголоса разговаривают.
Мне показалось, что в доме кто-то плачет. Я тотчас узнал голос Эджегыз. И все понял. Дойдя до дверей, я замер у порога, прижавшись виском к косяку, где недавно стояла мама, провожая меня, глядя мне вслед. Из груди вырвалось сдавленно:
— Ой, мама моя…
Я очнулся, почувствовав на лице холодные брызги воды. Меня кто-то тормошил, приговаривая:
— Вставай. Нельзя же так Ведь ты взрослый мужчина.
Я узнал по голосу Чары-мугаллима.
Мне подали табуретку. Я сел. При людях я старался держать себя в руках и не плакать. Мамина постель аккуратно прибрана. Мамы не было. Совсем не было… На целом свете. А мне все казалось, что вот сейчас я услышу ее голос: «Дурды-джан! Приехал, сынок? Здравствуй…» Разве может такое произойти, чтобы я приехал издалека и мама мне ничего не сказала? Ни словечка ласкового!..
Наступило утро. Такое же, как всегда. И уже не такое… Из степи налетел прохладный ветер. В шорохе листьев мне чудился шелест маминого платья. Она обычно вставала в это время, затыкала дымовое отверстие в потолке, чтобы — мы не замерзли, и проверяла, хорошо ли мы укрыты.
В замочной скважине огромного, обитого разноцветной жестью сундука торчал ключ, словно мама только что доставала из сундука вещи. Всякий раз, когда мама открывала это хранилище почти всего нашего состояния, мне нравилось извлекать на свет и примерять расшитый хивинский халат моего отца и его белую мохнатую папаху. Мама весело смеялась, когда я исчезал вовсе, утонув в отцовой одежде.
— Тебе еще расти да расти, сынок, чтобы одежда отца стала впору, — говаривала она. — Получишь этот подарок на свою свадьбу.
Одежду умерших по обычаю развешивают на стенах. Не так-то много было нарядов у нашей мамы. Вон атласное бордовое платье, в котором она ходила в гости. Рукава свесились вниз, словно скорбят: «Кончились празднества для нашей хозяйки, не видать их больше и нам…» А вон на подушке с яркими петухами лежит платок, который я прислал из Ашхабада. Мама успела его надеть всего один раз, при мне.
На полке под потолком — пузатый фарфоровый чайник. Его носик, как всегда, аккуратно заткнут бумажной пробкой. Рядом увесистый глиняный кувшин. Всего несколько дней назад мама доставала из него мясо, чтобы сготовить мне чай-чорбу. Горлышко кувшина накрыто белой тряпицей, завязанной ее руками.
Я с трудом встал — словно свинцом налито тело. Вышел из дому. Я брел вдоль улицы, сам еще не осознав куда. Солнце показало раскаленный край над горизонтом… Ноги принесли меня на кладбище. Оно очень большое, это кладбище. В несколько раз больше самого нашего села. Столько поколений покоится в этом городе мертвых! Пусть будет земля для вас пухом… Все могилы схожи одна с другой. Подле одних, в изголовье, воткнут острием вниз бычий рог, около других — просто палка.
