Я долго блуждал между могил, пока не отыскал свежий бугор земли, с которого ветер еще не успел сдуть мелкого, как пыль, красного песка. У изголовья могилы торчала оструганная длинная палка. На ее конце как флаг развевался белый клочок материи. В моем сознании никак не могло уместиться, что там, под этим малюсеньким холмиком, теперь покоится моя мама. Я ткнулся лицом в холодную землю и обхватил холмик руками: «Мама, зачем же ты ушла, не дождавшись меня! Не подождала, пока я отплачу тебе сыновьим добром за твое добро!..» Посвистывал ветер, шевелил сухие былинки среди могил, да лоскуток похлопывал на палке.
Оборвалась моя надежда возвратить маме хотя бы частичку того, что она сделала для меня. Я думал, закончу университет, стану работать и обязательно привезу маму к себе в Ашхабад. Я был уверен, что она согласится: ведь я у нее любимый сын. А если она не захочет переехать в город, сам приеду в аул и стану преподавать в школе. Где бы ни довелось мне жить, мама непременно должна быть со мной. Чтобы, когда ко мне придут друзья, я мог сказать: «Мамочка, чай будет?» А когда она подаст чай, спросить у гостей: «Вы когда-нибудь пили такой вкусный и душистый чай?..» И сейчас бы я к тебе пришел, мама, если бы ты меня впустила! Пусть пухом будет земля, в которой ты лежишь!
Я взял горсть земли и высыпал на могилу, отдавая последний сыновний долг.
Со дня похорон минуло семь дней. За это время, по мусульманскому верованию, душа покойной достигла рая. С утра в нашем доме собрались люди на молитву. За день мулла несколько раз становился на колени и без передышки, по два-три часа кряду монотонно читал коран. Когда он, подняв глаза к потолку, громко произносил «А-аминь!» и проводил ладонями по лицу и бороде, собравшиеся повторяли за ним.
Потом соседки, которых Байрам попросил помочь, приносили угощения. Перекусив, попив чаю, люди снова углублялись в молитву.
К вечеру стали расходиться.
Мужчины, прощаясь, говорили скорбно: «Пусть бог покровительствует усопшей!» — и неторопливо направлялись к калитке. Женщины, облаченные в траурные черные одежды, уносили, придерживая на головах, узелки с поминальными чуреками.
Когда наш двор опустел, Байрам устало присел на топчан. Подозвал меня. Взъерошил мои волосы и сказал:
— Вытри слезы, братишка. Этим горю не поможешь. И плакали, и причитали. А никому от этого не легче. Мать не вернешь теперь. Надо нам быть мужчинами и думать, что никому не суждено остаться вечно в этом мире…
Я понимал, что Байрам хочет сказать: «Пора тебе уезжать. Как бы сейчас ни было, а отставать в учебе от сокурсников не к чему…» Байрам видит, как мне тяжело теперь покинуть наш дом, — вот и начинает исподволь… Я знал, что должен слушаться Байрама, он теперь в доме старший. Потупясь, я произнес невнятно:
— Ладно, Байрам-ага, я завтра уеду.
— Вот и хорошо. — Байрам похлопал меня по спине. — Мать завещала, чтобы ты окончил университет. А когда станешь образованным человеком, отдать тебе вещи отца. Отец тоже так велел перед смертью…
Байрам шершавой ладонью вытер мои мокрые щеки.
— Дурды, не будь мальчишкой. Думаешь, мне легче твоего? Но я знаю, стоит мае заплакать, вас с Эджегыз нельзя будет унять. Наши слезы затопят весь дом. Траур поселится у нас на веки вечные… Сейчас лучше подумать, как жить дальше. Пойди успокой сестренку. Она целыми днями не выходит из дому, лежит ничком на материной постели, подушку слезами насквозь промочила…
Я присел рядом с Байрамом. На небе высыпали звезды, будто по фиолетовому бархату кто-то рассыпал золотистый песок. Вот одна сорвалась, прочертила огненный след, угасла. Может, в эту секунду угасла чья-то жизнь. Говорят ведь, что у каждого человека есть своя звезда, которая сулит ему в жизни счастье или невзгоды. С рождением младенца в небе появляется новая звездочка. Теплыми летними ночами, когда мама стелила нам с Байрамом на топчане под шелковицей, я иногда просыпался в полночь от слишком яркого света звезд. Но, как ни вглядывался в однообразное неподвижное небо, не мог заметить рождения новых звездочек. Они только падали и падали. Порой сыпались, как огненный дождь. Мной овладевал страх: «Если так будет продолжаться, скоро на земле не останется ни одного человека», — думал я. Теперь знаю — когда человек умирает, только для него угасают звезды. Не одна звезда — сразу все. Мама теперь их не видит…
Я почувствовал руку Байрама у себя на колене.
— О чем задумался? — спросил он.
— Разве не о чем?.. Думаю, как жить дальше.
— С Донди связей не налаживаешь?
Я вздрогнул, услыхав имя, которое всеми силами старался забыть. Откуда Байрам знает про Донди? Может, Эджегыз раскрыла ему мои секреты? Я внимательно посмотрел на брата, стараясь угадать, что он намерен сказать мне. Я был зол на Донди, слов нет. Но мне не хотелось, чтобы о ней думали плохо другие. А с Байрамом я вообще бы предпочел не разговаривать о ней: я считал, что Донди пренебрегла мной, и мне было стыдно перед братом. Я молчал. Байрам заговорил сам:
